Что характерно — всю эту научную тему он задвигал совершенно без акцента, на чистом русском языке, а вот начало и конец своей тирады произнес привычным кавказским говором.

— Ладно, — я поднял вверх ладони. — Мы — не оккупанты, это хорошо. Стоять на вышке концлагеря и играть на губной гармошке «Милого Августина» мне не улыбается. Но Доминион Рефаим — он-то сюда придет? Они- то своими соплеменниками займутся?

— Ора, я откуда знаю? Ни разу нэ видел цэрэмонию вручения ключей от планеты! — он почесал бороду. — Мы уничтожаем силы Системы и ее вычислительные мощности, собираем манатки и — давай, до свидания! Максимум — одну-двэ базы оставим или наблюдателей…

Одиссей Хаджаратович уселся на койку и принялся стягивать с себя бронированные ботинки, явно намереваясь вздремнуть.

— А это зачем? — спросил я, имея в виду не его планы на ближайшие пару часов, а историю с базами и наблюдателями.

— А вдруг гуманитарная миссия понадобится? — глянул на меня Багателия. — Я одын раз в такой участвовал, три года после операции Атлантического Легиона прошло, и знаешь, что? Инопланетяне там савсэм одичали, уахама? Как индейцы!

— За три года? — удивился я.

— Айей, уара, айей! Даже с копьями бегать стали! — командир повернулся на бок и, закрывая глаза, пробормотал: — Иди, Баруха спрашивай, я спать хочу.

Баруха спрашивать было бессмысленно — он опять включил режим юродивого, напевал песенки на неизвестных языках и через слово поминал Папу. Раиса с Палычем гоняли чаи в другом углу вагона и, похоже, не обрадовались бы третьему компаньону, так что мне ничего не оставалось, кроме как последовать примеру командира — поспать впрок. Черт знает, когда в следующий раз у меня это получится!

* * *

Разбудило меня дружеское похлопывание по щекам.

— Вставайте граф, нас ждут великие дела! — приговаривал Палыч. — Или — великая дрочь, это как повезет.

Убил бы автора этой фразы, как же она меня бесит. Про графа, понятное дело. Я перехватил Длябога за предплечье и погрозил ему пальцем:

— Руки прочь! Они холодные!

— Нормальные у меня руки! — обиделся водила. — Тут в принципе не жарко, вообще-то!

— Чего разбудил-то?

— Подъезжаем! По интеркому сказали — получасовая готовность. Комуняки уже поют, к бою готовятся… Булкохрусты молятся, долбославы рычат, а нефоры ржут.

— В дурдоме все спокойно! — кивнул я, усаживаясь на койке. — А что поют-то?

— Ну, сначала «Интернационал», потом — «Варшавянку», сейчас — «Катюшу».

— «Катюша» — это хорошо, — кивнул я. — А вот если б ты меня под «вставай, проклятьем заклейменный» разбудил — это было бы уже чересчур, однозначно.