«Медэвак» дернулся еще раз, а потом Багателия сказал:
— Отстегиваемся, прибыли.
А через секунд десять в кормовой люк громко постучали, и кто-то заорал дурным голосом:
— Сова, открывай! Медведь пришел!
* * *
Глава 12 Мы знакомимся со «Славутичем»
Багателия широким жестом отворил люк и рявкнул:
— Я нэ сова! Я проктолог! — если б голосом можно было бы вскрывать консервные банки — он бы звучал именно так.
— Ох, мать моя! — отшатнулся парень, действительно похожий на медведя.
Большой, круглолицый, с пышной бородой, но без усов, здоровенный, как и все варяги, он на секунду оторопел, разглядывая нашего командира, а потом сказал:
— Восьмой экипаж? Вы на борту БДК «Славутич». Я ваш э-э-э-э сопровождающий, декурион Михайлов. Всех соратников, кто прибывает с поверхности, мы разместим в казарме, накормим горячим, будет возможность сходить в настоящую баню, если есть желание — принять участие в досуговых мероприятиях. Жду вас снаружи… Огнестрельное оружие с собой прошу не брать, у нас так не принято.
Он даже не сказал «добро пожаловать» или что-то типа того.
— Вас понял, дэкурион Михайлов. Дайте нам пять минут на сборы, — откликнулся Багателия. А потом буркнул, уже повернувшись нам: — Слышали? Огнестрэльное нельзя! Форма одежды — свободная. И вот еще…
Он посмотрел сначала на меня и на Баруха — очень пристально, потом на Раису и Палыча — чуть менее пронзительно:
— Это корабль Третьей когорты, уахама? А у нас тут, как Палыч выразился, Четвертый интернационал… Хач, жид, полешук-бульбаш, баба и этот… Наследник Навуходоносора! Нэ теряйте бдительности, держитесь вместе, реагируйте рэзко, да? Вокруг, конечно, свои, но свои бывают разные… И если уж решите поучаствовать в этих их «досуговых мэроприятиях», то за честь экипажа стоять крэпко, ясно?
— Поня-а-а-атно, — протянула Раиса. — Нацики, что ли? Точно — огнестрел нельзя?
— Да ну, какие нацики, — откликнулся Палыч. — Так, любители русского духа и удали молодецкой… На вшивость наверняка проверять будут.
Знавал я таких любителей удали молодецкой в Гомеле. Собирались они чаще всего в скверике имени Громыко. Тусовались там с натуральными питбулями, и цветами шнурков на ботинках мерялись — так водится в их приличном обществе.
И с моей шевелюрой и дочерна загорелой в летнее время рожей самое то было отхватить проблем. Например, от тех, с белыми шнурками, потому что на цыгана похож, хоть глаза и голубые. Или от этих, с красными шнурками, потому что какого фига я фашистские значки ношу, хотя ассирийский крест на фоне книги — это религиозный символ и к политике отношения не имеет. Отхватывать и от тех, и от других было больно, но и отступать — никак нельзя, потому как ни одни, ни другие догнать и причинить добро зазорным не считали.