Те из раненых, кто был в состоянии, рассказывали: штурмовые действия шли внутри четырех небоскребов, тридцатиэтажных зданий из стали и металла, между которыми имелись крытые переходы. В чем такая исключительная важность этого комплекса — пациенты судить затруднялись.

— Всякой электронной требухи там точно больше, чем людей. И вентиляторы везде гудят-гудят, гудят-гудят… — размахивал руками усатый молодой офицер из Второй когорты, у которого не было обеих ног, до самых колен.

Ноги лежали рядом, в вакуумном пакете, культи я перетянул турникетами и залил гемостатиком, а кровь усача уже процентов на десять состояла из противошокового, обезбола и стимуляторов. В его вене торчал катетер, над головой болталась гибкая емкость с кровезаменителем.

— … ничего, ничего — мы им дали прикурить, и еще дадим! Ноги? Что — ноги! Полгода максимум! — бодрился офицер. — Вот они, лежат рядом! Монастырцев, друг мой закадычный, ноги подобрал, а иначе бы что? Или пожалте в киборги, или десяток лет сверху! А так — два часа в капсуле, и обратно воевать!

Они так и делали, эти психи. У нас была очередь на медкапсулы, им плевать было на пролонгацию контракта: одного типа с татуировкой двух воронов на лысой башке, точно — из «варягов», я закидывал в капсулу за этот сумасшедший день трижды!

— Не бережешь ты себя, друг! — сказал ему Палыч, пока я бинтовал безбашенному вояке обожженные руки.

— Быть воином — жить вечно! — откликнулся этот берсерк, белозубо скалясь. — Я фургон подорвал и наших вытащил, твари четверых утащили. Руки — херня, заживут.

— Герой! — кивнул Палыч.

— Вколи мне, доктор, еще той забористой штуки, — глянул на меня герой. — Во имя Старых и Новых богов!

— Я не доктор, я парамедик, — откликнулся я.

Стыдно было признаться, но этот «варяг» бесил меня таким отношением к своему здоровью. И да, в том числе еще и потому, что я таскал его на горбу до платформы уже третий раз.

— Ты, главное, вколи, а дальше мы как-нибудь разберемся! — жизнерадостно заявил бородач. — Не жалея жахни, чтоб я до капсулы на расслабухе добрался…

Ну я и жахнул, жалко мне, что ли?

И мы снова побежали рядом с платформой, на которой, кроме «жахнутого» берсерка, бился в бреду комуняка, пускал кровавые пузыри нефор с красным ирокезом, и, будто бревна, недвижимо лежали в изолирующих носилках три «белогвардейца» — как раз из тех «дроздов», что маршировали рядом с нами во время церемонии встречи новичков на дредноуте.

Под ногами хрупали обломки бетона, искрили подбитые роботы, растекалась вода из поврежденных коммуникаций, перемешиваясь с лужами крови и машинного масла. Сверху грохотали разрывы и стрекотали автоматные очереди — но нам было плевать, мы делали свою работу, и я надеялся, что делали мы ее хорошо.