Правда, благодаря энтузиастам вроде Багателии, ситуация менялась кардинально. И это было хорошо.

Нам не нужно было чеканить шаг или тянуться в струнку, пусть выправкой форсят легионеры. У нас своя репутация и свой гонор, и маршировать, с грохотом вбивая подошвы ботинок в пол, как белогвардейцы — вовсе не обязательно, чтобы эту репутацию поддерживать. «Эвакуаторов» в Легионе ценили и любили совсем за другое…

Странное у нас было подразделение: вроде как и Отряд, а вроде как никогда вместе мы и не работали, не было таких операций, в которых требуется участие трех десятков медэваков за раз! Три, пять, семь — это да. Тридцать — нет. И не дай Бог, чтобы такая необходимость наступила… Мы шли по Виа Претория, и нас никто особенно не встречал и не приветствовал. Праздной толпы тоже было не видать.

— Отря-а-а-ад… — раздался голос Ростова. — Подобрались! Четче шаг! Входим в Атриум!

Загремел встречный Преображенский марш. Второй раз в жизни я в составе парадной колонны входил в эту святая святых «Ломоносова». Войска, принимавшие участие во взятии Лахарано Мафаны, выстраивались вокруг блистающего всеми цветами радуги фонтана плотными коробками, чтобы всем хватило места. Не прям всем — в параде участвовали что-то около двадцати пяти тысяч человек, еще примерно столько же находились на балконах, ярусами уходящих к потолку.

Я шел, стараясь выдерживать строй и шагать в ногу с Багателией, который двигался слева от меня, и думал про площадь Атриума: больше или меньше он у нас, чем Красная площадь? Гектара два тут было, это точно. Но в прошлый мой визит все пространство здесь занимала толпа праздной публики, теперь же — одни военные, которые располагались гораздо более логично и компактно. Конечно, большую часть Атриума заполнили избранные воины четырех когорт — станового хребта Легиона. Специальные и вспомогательные части а также ауксилларии оказались вынуждены жаться к балконам. Мы — тоже, но зато довольно близко к Портику, где стояла трибуна.

Наконец Отряд замер на месте, которое было нам уготовано штабными офицерами. Преображенский марш смолк, и на секунду в Атриуме повисла грохочущая, ошеломляющая тишина. Мы даже пошевелиться боялись, кашлянуть или шаркнуть ненароком… Только струи фонтана все так же взмывали вверх и с шумом падали, нарушая общее молчание. Зажглись мощные софиты над Портиком, и в их свете к трибуне вышел генерал Верхотуров — в парадном мундире, высокий, широкоплечий. Глаза легата сверкали из-под густых бровей, широкая улыбка излучала радушие. Он сделал всего четыре шага, развел руки в стороны и проговорил: