— Пошел я к гостиному двору на мясную лавку, да взял у мясника свежих потрохов, да бычий крови. Запихал все в свиной желудок да с двух концов подвязал. Спрячу под рубаху, сяду в каземате и стану причитать на судьбинушку, что лютую казнь мне наказал Коварь злыдень! Придет тогда на мои причитания Давыдка, да как начнет бить, да жечь, да по живому резать. Весь пол кровью да потрохами загадим! Вот тогда те мордва страху натерпятся, нам на потеху!

— Ох, и отморозки же вы старые! Что ж думаете вашей хитрости не прознают мордва?

— Басурмяне же не прознали! — ответил мне Селеван пожимая плечами. — И мордва не прознают.

— А с теми-то вы что натворили⁉ — не унимался я, удобней устраиваясь в углу караульной на медвежьей шкуре.

Вспоминая об этом даже Давыд, с вечно каменным и невозмутимым лицом, заулыбался, почесывая затылок.

— Дай-ка, я расскажу, — попросил Давыд и присел на край стола. — Показалось нам значит, что замыслили басурмяне, те самые которых вы с черемисом да молодым князем словили на Вороньем мыску, запротивиться. Рожи морщат, зенки щурят, скалятся. Мы уж их с Лапушком стращали, да все без толку. По-своему шушукают через запоры да клети ручонки тянут. Пришел тогда Еремей и велел одного, который помоложе, отрядить на земляные работы к кирпичникам. Вот Селеван тогда и говорит, мол давай проучим басурмян чтоб неповадно впредь было скалиться.

— Ну, ну, и что же вы надумали?

— Стали мы тогда в дальней клети очаг жечь. Холодно уже было, так что мы и для сугреву тож. Взяли одного басурмянина, да из клети вывели, и чтоб други его видели, на глазах у них мыть стали. Воды наносили в кадку, камнями согрели, травы всякой накидали, да как давай намывать чумазого. Моем и приговариваем, — «моем, моем дурака у кого жирней бока». Басурмяне они по-нашему ни слова не поймут, но неладное сразу так заподозрили. Помыли, значит, шабалы сменили, да завели в дальнюю клеть к очагу чтоб обсох маленько. Тут-то Селеван ему на босую ногу углей горячих и опрокинул, как бы невзначай. Вот уж вой поднялся! А Селеван, хитрец еще рассола огуречного ему на ногу рыть, да подлил, чтоб затушить значит угли. А басурмян пуще прежнего орет, да все на своем, на басурмянском. А я, как договорились, крик поднял, бранюсь на Селевана, что надо дескать сразу голову резать, а он дурак за мясо взялся! Ну, как только притих пленник, мы его тут же кляп в рот, в охапку и наверх, ногу ему замотали, да валенки обули. Отдали Еремею, а сами воротились да не с пустыми руками. Принесли, значит, на всю стражу два пуда свежей свинины, да как давай жарить да отбивать, да рубим, только ножи и ширкают. Сопим, тужимся, аж вспотели. Стали к ужину стол поближе к клети с прочими дружками ставить. Пива принесли, капусты квашенной. Сидим, значит, ужинаем, кости глодаем, а басурмяне что снег белые, в углы позабилися. Тихо, тихо перешептываются да на нас с Селеваном косятся. Того молодого-то потом твой купец с собой на стругу, весельным взял, а прочие так наверное и по сей день думают, что съели мы товарища их.