Я встал, отставил гитару в сторону и вежливо поклонился вождям. Но уже открывая тяжелую дубовую дверь, я почувствовал, как атмосфера в комнате изменилась. Сталин перестал улыбаться. Его лицо стало каменным, а в глазах появилась та самая тяжесть, которую я видел только однажды — когда он говорил о войне. Даже за весельем он не мог расслабиться. Для него не существовало "нерабочего времени" — только дела, которые нужно решить.

— Погоди, Владимир, — негромко, свинцово-веско произнес Иосиф Виссарионович Джугашвили. Его голос звучал удивительно по-человечески, без привычной сталинской стали. — Хочу от себя лично и от лица всей страны сказать тебе огромное сыновнее спасибо.

Я замер в дверях, не понимая, о чём он.

— Мы успели, — продолжил Сталин, и в его голосе прорезалась та самая усталость, которую он тщательно скрывал от всех. — Вовремя перебросили флот и полностью эвакуировали всех людей с Курильских островов. Это чертово цунами, как ты и предупреждал в своих записях, пришло точно в срок и подчистую разрушило здания Северо-Курильска. Но дома и причалы — это дело наживное, поправимое, мы их заново всей страной отстроим. А вот за спасенные жизни тысяч наших граждан — спасибо тебе, товарищ Володя!

Когда Сталин произнёс эти слова, внутри меня что-то оборвалось. Я стоял в дверях и смотрел на него, а перед глазами вставали цифры из моей прежней реальности: 2336 погибших. Женщины, дети, рыбаки, которых цунами застало врасплох. В той, прежней жизни их тела нашли в руинах через недели. А здесь — они живы. Они сидят в эвакуационных поездах, пьют горячий чай, ругаются на холод и не знают, что обязаны своей жизнью пятнадцатилетнему пацану, который когда-то прочитал об их гибели в учебнике истории.

Я помню ту ночь, когда выгружал эти данные. Виски раскалывались, из носа шла кровь. Я писал, не останавливаясь, потому что знал: каждая минута промедления — это жизни. И вот сейчас, стоя в дверях сталинского кабинета, я понял: это была самая важная выгрузка в моей жизни. Не кремний, не ракеты, не Олимпиада. А эти две тысячи триста тридцать шесть спасённых сердец.

Двадцать три сотни тридцать шесть жизней. Ради этого стоило провалиться в пятьдесят второй год. Ради этого стоило терпеть головные боли, выгружать чертежи, петь Шнурова Сталину. Ради этого стоило всё.

Я молча, с огромным облегчением кивнул в ответ и тихо вышел из кабинета. На душе стало непривычно легко — ради одного этого спасенного города уже стоило провалиться в одна тысяча девятьсот пятьдесят второй год.

Едва за молодым человеком бесшумно закрылась массивная дверь, Лаврентий Павлович Берия наконец-то не выдержал колоссального внутреннего напряжения. Нарком буквально взорвался на месте, нервно сорвал с носа пенсне и в сердцах высказал в сторону ушедшего читинского наглеца пару крепких, истинно мужских ласковых слов, закончив свою тираду сдавленным выдохом: