Я замер по центру, выпрямил спину и коротко, резко кивнул полковнику у бортика. В ту же секунду над притихшей ареной из раструбов взревела яростная, бешеная и экспрессивная музыка Вивальди. И я мгновенно, без остатка растворился в ней.

У меня не было чёткого, заранее выверенного плана, я не просчитывал последовательность прыжков и не набрасывал общую канву танца. Это была чистая, первобытная импровизация великого мастера, соскучившегося по настоящему льду. Но даже этого хаотичного порыва хватило, чтобы на всём катке мгновенно повисла оглушительная, мёртвая тишина. Исчезли зрители, растаяли трибуны. Остались только бушующий музыкальный вихрь и хищный, чистый звон моих лезвий, с хрустом разрезающих ледяное полотно. Самая лучшая, самая идеальная атмосфера для катания. Я не видел никого вокруг. Существовали только музыка, бешеная динамика движений и полёты.

Яростный «Шторм» требовал агрессивного, плотного катания на предельных скоростях. Сложные дорожки шагов и каскады из двух, а затем и трёх сложнейших прыжков будущего сменяли друг друга практически непрерывным, лавинообразным потоком. Тело работало на пределе, выжимая максимум из молодой физподготовки. Трёхминутная классическая композиция пролетела в одно неуловимое мгновение.

Заключительное, бешеное вращение в ласточке, резкий стоп с веером ледяной крошки — и финальная точка.

А вокруг по-прежнему стояла звенящая, парализованная тишина. Боясь спугнуть это коллективное наваждение трибун, я плавно оттолкнулся и на прямых ногах медленно подъехал к своей свите у бортика. Сердце бешено колотилось в груди, лёгкие горели. Необходимо было срочно перевести дыхание и дать раскалённым мыслям хоть немного успокоиться.

Выдержав пару минут и утерев пот со лба, я коротко посмотрел на дядю Серёжу:

— Ну всё, я готов. Включайте «Очи чёрные». Покажем им цыганочку с выходом.

Как только над катком поплыли первые, тягучие звуки старинного романса, я мягко оттолкнулся от деревянного борта и плавно заскользил по идеальному искусственному льду. Здесь не нужна была яростная акробатика, здесь безраздельно правили чистый танец, глубокое внутреннее переживание и драма. Сложные, выверенные до миллиметра скольжения, затяжные вращения, неожиданные переходы и мгновенные смены ног — всё это плавно вплеталось в рисунок цыганской мелодии.

При этом сам я, как опытный мастер, прекрасно понимал: данная хореографическая постановка изначально больше рассчитана на женское одиночное катание, нежели на мужское. Конечно, моё новое четырнадцатилетнее тело, выросшее на жесткой гимнастической базе, без труда справлялось со сложнейшей растяжкой и пластикой, но профессиональное чутье упрямо подсказывало, что гибкая девушка смотрелась бы в этой программе куда более органично. Впрочем, это было лишь моё разбалованное стандартами XXI века видение. Для окружающих же людей на трибунах манежа в Марьиной Роще даже такое исполнение казалось запредельной, космической фантастикой. Сам я в этот момент поймал удивительное состояние: я словно не был внутри этого танца, а наблюдал за собой со стороны, как опытный сторонний зритель, от острого взора которого не ускользали ни мимика фигуриста, ни ошарашенные лица людей у бортика.