Потому что от этого зависела чужая.

Фонтан крови иссяк.

В операционной наступила тишина, в которой был слышен только писк монитора и тяжёлое дыхание людей.

Семён стоял, по локоть погрузив руку в живот восьмидесятилетней женщины, и держал её жизнь в кулаке. Буквально.

— Твою ж мать… — прошептал Коровин. Его глаза были широко раскрыты. — Ты это сделал. Ты реально это сделал.

Семён не ответил.

Он смотрел на свою руку — вернее, на то место, где она исчезала в ране. Красная перчатка, красный рукав, красная кровь вокруг. Всё красное.

«Я остановил смерть», — подумал он. — «Я — живой зажим. И я не могу двигаться».

Он попробовал пошевелить пальцами. Они откликнулись — пока. Но он знал, что это временно. Рука уже начинала неметь от напряжения. Мышцы горели, требуя отдыха. Через десять минут он не сможет разжать кулак. Через двадцать — потеряет чувствительность полностью.

«У меня есть двадцать минут», — он сглотнул. — «Двадцать минут, чтобы кто-то пришёл и закончил то, что я начал».

— Вызывайте сосудистого хирурга, — его голос звучал спокойно. Удивительно спокойно для человека, который только что голыми руками остановил разрыв аорты. — Срочно. Экстренно. Вчера.

Медсестра бросилась к телефону.

Семён остался стоять.

Держать.

Ждать.

* * *

Вересов лежал на столе. Бледный, почти белый, похожий на восковую фигуру. Его грудная клетка была уже подготовлена к разрезу — обработана, обложена стерильными простынями. Монитор показывал слабый, но стабильный ритм.

Пока стабильный.

— Все готовы? — я оглядел свою команду.

Тарасов стоял справа от меня — первый ассистент. Его лицо было сосредоточенным, руки уже в перчатках. Ни следа недавней паники. Боевой режим.

Зиновьева — слева. Второй ассистент. Бледная, с кругами под глазами, но держится. Её руки больше не дрожат. Либо привыкла, либо адреналин закончился и пришло профессиональное спокойствие.

Ордынская стояла у двери, прижав руки к груди. Её не пустили к столу — слишком мало опыта, слишком много эмоций. Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами, и в них было что-то… странное. Что-то, чего я не мог понять.

— Готовы, — Тарасов кивнул.

— Тогда начинаем. Скальпель.

Металл лёг в ладонь привычной тяжестью. Я сделал глубокий вдох.

И начал резать.

Торакотомия — вскрытие грудной клетки — это не для слабонервных. Разрез идёт от грудины вбок, между рёбрами, рассекая кожу, мышцы, межрёберные ткани. Кровь, зажимы, электрокоагулятор. Запах палёного мяса. Хруст, когда расширитель раздвигает рёбра.

Я работал быстро, но аккуратно. Каждое движение выверено, каждый разрез точен. Тысячи операций в прошлой жизни не прошли даром — руки помнили, даже если голова иногда сомневалась.