— Ты нарушил регламент турнира. Исчез без предупреждения. Вернулся, когда захотел. Провёл реанимацию без допуска, без лицензии, без разрешения. Сломал пациенту челюсть, возможно — повредил гортань. И теперь стоишь здесь и требуешь, чтобы я признал тебя гением?
Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Я ждал взрыва — криков, угроз, может быть, даже попытки броситься на меня с кулаками.
Но Грач не взорвался. Наоборот — на его лице появилась улыбка. Странная, кривая улыбка человека, который знает что-то, чего не знаю я.
— Нет, — хищно улыбнулся он. — От тебя мне признание не нужно. Меня признают другие. И тогда….
Он отступил на шаг.
— И тогда все увидят, кто здесь настоящий мастер. Даже без твоего дурацкого балагана.
Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла в рамах.
Барон фон Штальберг медленно выдохнул, нарушая тишину. Я обернулся к нему. Он просочился незаметно обратно, когда Шаповалов с Грачом спорили.
Барон сидел у мониторов, откинувшись в кресле, и его лицо было задумчивым. Не испуганным, не возмущённым — именно задумчивым. Как будто он только что посмотрел интересный представление и теперь обдумывал увиденное.
— М-да, — он покачал головой. — Вот это вы выдали, господа. Семейная драма в прямом эфире.
— Сейчас не время для шуток, барон.
— А я не шучу.
Он поднялся с кресла медленно, с достоинством и подошёл к двери. Остановился, задумчиво глядя в коридор, куда минуту назад ушёл Грач.
— И что мы теперь будем делать с этим Грачом?
Глава 13
Единственными звуками были гудение серверов в углу — монотонное, равнодушное ко всему происходящему — и хриплое, надсадное дыхание Шаповалова.
Я одним взглядом показал барону, что обсудим это позже и посмотрел на своего наставника.
Он сидел в кресле так, будто из него разом вынули все кости. Сгорбился, уронил руки на колени, голова опущена. Ещё час назад это был Игорь Степанович Шаповалов — легенда хирургии. Человек, перед которым трепетали ординаторы и которого уважали даже те, кто его ненавидел.
А сейчас передо мной был старик. Раздавленный, опустошённый. Постаревший лет на двадцать за один вечер.
Его руки лежали на коленях ладонями вверх. Пальцы мелко дрожали. Я видел, как он пытается справиться с этой дрожью, как сжимает кулаки — но дрожь не унималась.
Внутри шевельнулась жалость. Захотелось подойти, положить руку на плечо, сказать что-то утешительное. «Всё наладится, Игорь Степанович». «Он одумается, просто нужно время». «Время лечит любые раны».
Банальности. Пустые слова, которые ничего не значат и никому не помогают.
Я задавил это желание. Буквально представил, как беру эту жалость и запихиваю куда-то глубоко внутрь, туда, где она не будет мешать.