Жалость сейчас была бы унизительной. Хуже, чем молчание. Шаповалов — сильный человек. Был сильным человеком. И последнее, что ему нужно — это чтобы на него смотрели с сочувствием, как на больного или умирающего.

Ему нужно другое — чтобы кто-то взял ситуацию под контроль. Чтобы кто-то принял решения, которые он сам принять не может. И сказал ему, что делать дальше — потому что сам он сейчас не способен думать.

Эмоции — роскошь, которую я не могу себе позволить. Пока остальные играют в драму, кто-то должен держать конструкцию, чтобы она не рухнула. И если не я — то кто?

Я подошёл к креслу и присел на корточки, чтобы оказаться на уровне его глаз. Поза неудобная, колени упирались в жёсткий пол, но мне было важно не нависать над ним. Не давить. Просто — быть рядом.

— Игорь Степанович.

Он не отреагировал. Продолжал смотреть в пол, на свои дрожащие руки.

— Игорь Степанович, посмотрите на меня.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом он медленно, как во сне, поднял голову. Взгляд был пустым, расфокусированным. Он смотрел на меня, но не видел — или видел что-то другое, что-то, что было у него внутри.

— Илья… — голос был хриплым, надтреснутым, совсем не похожим на тот уверенный баритон, которым он читал лекции и отдавал распоряжения. — Я должен… Мне нужно пойти за ним. Поговорить. Объяснить…

— Нет.

Одно слово. Короткое и жёсткое.

Он вздрогнул, и в его глазах появилось что-то похожее на осмысленность.

— Но я…

— Прямо сейчас вы сыну не поможете.

Он вздрогнул снова — сильнее, заметнее. Слово «сын» ударило по нему как электрический разряд.

— Послушайте меня, Игорь Степанович, — я говорил ровно, спокойно, как говорят с пациентом в шоке. — Он злится. Он приехал сюда, чтобы злиться. Копил эту злость пять лет — может, дольше. И сейчас, в эту минуту, он не способен слышать ничего, кроме собственной обиды.

Шаповалов открыл рот, чтобы возразить. Я поднял руку, останавливая его.

— Любой разговор сейчас только усугубит ситуацию. Вы скажете что-то — из лучших побуждений, от чистого сердца — а он услышит совсем другое. Услышит то, что хочет услышать. И пропасть между вами станет ещё глубже.

— Но что же мне делать? — в его голосе было отчаяние. — Я не могу просто… сидеть и ждать. Столько лет я ждал. Не знал, жив он или мёртв. А теперь он здесь, в этом же городе, и я должен…

— Вы должны пойти к семье.

Он замолчал, глядя на меня непонимающе. Я положил руку ему на плечо. Крепко, по-мужски.

— Идите к ним, Игорь Степанович. Посидите с Алёной, подержите её за руку. Поговорите с Мишкой о чём-нибудь простом — о погоде, о книгах, о том, что он будет делать, когда выпишется. Пусть они станут вашей терапией сегодня. Пусть их любовь согреет вас — вместо холода, который вы получили от старшего сына.