Пауза.

— А с этим… — я кивнул в сторону двери, за которой исчез Грач, — разберёмся позже. Когда все остынут и пройдёт первая волна. Сейчас он не готов слушать. Но те, кто ждёт вас в больнице — они готовы любить. Идите к ним.

Шаповалов смотрел на меня долго, молча. Я видел, как в его глазах идёт борьба. Отцовский инстинкт кричал: «Беги за ним! Догони! Объясни!» А разум — тот самый острый, аналитический разум, который сделал его отличным хирургом — понимал, что я прав.

Потом что-то дрогнуло в его лице. Напряжение отпустило. Плечи, которые были подняты к ушам, медленно опустились.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Как всегда прав. Проклятье, Илья, когда ты успел стать таким…

Я не ответил. Просто подал ему руку, помогая встать.

Он поднялся тяжело, как старик. Постоял секунду, держась за мою руку, словно боялся упасть. Потом выпрямился, расправил плечи. Это было усилие — я видел, чего ему стоило принять вертикальное положение и изобразить подобие достоинства.

— Илья… — он остановился у двери, обернулся. — Спасибо. За всё. За то, что говоришь прямо. И не утешаешь меня как… как инвалида какого-то.

— Не за что, Игорь Степанович.

— И… — он замялся. — Присмотри за ним. Если сможешь. Я знаю, он сложный. Знаю, что наговорил тебе гадостей. Но он не плохой. Правда, не плохой. Просто… сломанный. Я сломал его. Своими руками, своим… — он не договорил, махнул рукой.

— Просто недолюбленный, — закончил я за него. — Я понимаю, Игорь Степанович. Идите. И постарайтесь отвлечься, хорошо? Вы нужны больнице и своим пациентами. Операции сами себя не сделают.

Он кивнул. Открыл дверь. Остановился на пороге.

— Он талантлив, — сказал вдруг. — Я серьёзно, Илья. Я видел много одарённых людей за свою жизнь, но Игорь… Денис… — он поправился с видимым усилием, — он особенный. Если бы я мог… если бы мы могли…

— Идите, — мягко повторил я. — Завтра поговорим.

Дверь закрылась за ним.

Я остался один в мониторной. На экранах мелькали картинки из палат — турнир продолжался, несмотря ни на что. Участники работали, пациенты ждали диагнозов. Жизнь шла своим чередом.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно серьёзным. — Ты хорошо с ним поговорил. Жёстко, но правильно. Он бы сейчас наломал дров.

— Спасибо, Фырк.

— И что теперь? Какой план?

— План? У меня тридцать участников в разгаре второго этапа. Пресса, которая рыщет по коридорам в поисках скандалов. Актёр с эпилепсией в реанимации. И гений-психопат, который обещал стать моим персональным кошмаром.

— Звучит весело.

— Не то слово.

Я направился к двери. Нужно было вернуться к работе. Но мысли о Граче не отпускали. Он не просто обиженный сын, устроивший истерику. За всей этой яростью, за презрением и жестокостью скрывалось что-то ещё.