Семён стиснул зубы.

Он уже час слушал эту чушь. Час смотрел, как Рогожин игнорирует очевидное, как он громоздит назначение на назначение, превращая простой случай в монстра из ста анализов и десяти консультаций.

А ведь ответ лежал на поверхности. Нужно было только слушать.

— Может, всё-таки выслушаем пациента подробнее? — Семён не выдержал. — Он говорил про работу на химзаводе, про отсутствие защиты, про то, что симптомы начались именно после…

— Величко, — Рогожин обернулся с выражением снисходительного терпения. Так смотрят на ребёнка, который задал глупый вопрос. — Я понимаю, что в провинции вас учили слушать бабушкины сказки и ставить диагнозы по запаху. Народная медицина, травки-муравки, «а вот моя соседка говорила». Очень мило, очень душевно.

Он скрестил руки на груди.

— Но в столице, в настоящих медицинских учреждениях, мы используем доказательную медицину. Объективные данные. Аппаратные исследования. Лабораторные показатели. То, что можно измерить, взвесить, сфотографировать.

— Доказательная медицина начинается с анамнеза, — возразил Семён. Голос звучал ровнее, чем он себя чувствовал. — С истории болезни и того, что рассказывает пациент.

— Анамнез — это субъективная информация, — Рогожин поморщился, как от кислого. — Пациент может врать. Преувеличивать. Фантазировать. Путать причину и следствие. А МРТ не врёт никогда. КТ не преувеличивает. Анализ крови не фантазирует.

Семён стиснул планшет так, что заболели пальцы.

Спорить было бесполезно. Рогожин из тех людей, которые слышат только собственный голос. Для него существовало только одно мнение — его собственное. Всё остальное — «провинциальные методы», «бабушкины сказки», «отсталость».

«Ладно. Не хочешь слушать — не надо. Я просто докажу, что ты ошибаешься. Молча. Фактами.»

Результат анализа, который он заказал час назад, должен был уже прийти. Если он прав — если его догадка верна…

Дверь палаты открылась.Семён обернулся — и замер. В дверях стоял Илья.

Он выглядел уставшим. Тени под глазами, напряжённая линия плеч, чуть осунувшееся лицо. Но взгляд был прежним — острым, внимательным, не упускающим ничего.

Илья не сказал ни слова. Просто вошёл, прислонился к стене справа от двери и скрестил руки на груди. Его глаза скользнули по палате — по Рогожину, застывшему посреди комнаты, по Семёну с планшетом, по пациенту на кровати.

И остановились. Он молчал. Просто стоял и смотрел.

Рогожин осёкся на полуслове. Его самоуверенность, которая только что заполняла всю палату, вдруг съёжилась, как проколотый воздушный шар. Он нервно кашлянул, поправил и без того идеально сидящий халат.