Зиновьева метнулась к стойке, сорвала с креплений лопатки дефибриллятора. Руки у неё не дрожали — Семён отметил это краем сознания и удивился. Ещё неделю назад она тряслась, а сейчас — холодное спокойствие, точные движения, никакой паники.
— Заряд двести! — Тарасов давил на грудину ритмично, мощно, с частотой метронома. — Адреналин⁈
— Ввела! — Ордынская, бледная до прозрачности, но с твёрдыми руками, вколола препарат через единственный работающий катетер.
— Разряд!
— Готово! — Зиновьева прижала лопатки к груди. — Все отошли!
Тарасов убрал руки. Зиновьева нажала кнопку. Тело дёрнулось, приподнялось и упало обратно.
Монитор помолчал.
Секунда. Две.
Пик.
Пик-пик.
Пик-пик-пик.
Зелёная линия на экране ожила — неровная, прыгающая, как пьяная, но живая. Пульс. Слабый, тахикардический, но пульс.
— Есть ритм! — выдохнула Зиновьева. — Синусовая тахикардия, сто тридцать пять.
Тарасов отступил на шаг, вытер лоб предплечьем. Руки тряслись от физической нагрузки и адреналина.
— Интубирую, — сказал он хрипло. — Если опять остановится — на этот раз можем не запустить. Дайте ларингоскоп.
Коровин подал инструмент. Тарасов работал быстро, точно — армейская выучка, фронтовая скорость. Трубка скользнула в трахею на первой попытке. Зиновьева подключила аппарат ИВЛ.
Семён стоял чуть в стороне. Он не мешал. У каждого в команде была своя роль, а его сейчас заключалась не в руках, а в голове. Документация. Анамнез. Данные, без которых вся реанимация вслепую — латание дыр без понимания, откуда течёт.
В руках у него был планшет с документами пациента — папка, которую фельдшер сунул ему при передаче. Плотная, казённая, с гербовой печатью на обложке.
Он на автомате уже просмотрел анамнез и теперь вернулся к шапке, которую сначала промахнул лишь мельком. Возраст: пятьдесят пять лет. Группа крови: вторая положительная. Звание: Магистр-Целитель.
Глаза скользнули к строке «ФИО».
Величко Леопольд Константинович.
Буквы стояли ровно, напечатанные стандартным шрифтом на стандартном бланке. Чёрным по белому. Ничего особенного.
Просто.
Звук в палате пропал. Не выключился — именно пропал, как будто кто-то набросил на мир ватное одеяло. Семён больше не слышал ни писка мониторов, ни команд Тарасова.
Только собственное сердцебиение.
Он поднял глаза на пациента. Растолкав всех приблизился к лицу и провел по его щеке ладонью.
Серое лицо, искажённое болью. Провалившиеся щёки. Трубка в горле.
— Дядя?.. — прошептал он.
Глава 13
Дядя Леопольд.
Высокий, широкоплечий, пахнущий дорогим одеколоном и больничным антисептиком одновременно. Приезжал в их дом раз в полгода, иногда реже.