— Завтра утром он очнётся, — сказал я наконец. — И тогда всё решится. Либо он объяснит, что делал в палате Инги. Либо…
Я не договорил. Не было смысла.
— А если… — Шаповалов запнулся. — Если он виновен? Что тогда?
Глава 3
Веронику я нашёл в коридоре третьего этажа, в закутке у окна, где стояли два продавленных кресла и кофейный автомат, который работал через раз. Сейчас он, судя по мигающей красной лампочке, как раз находился в стадии «не работаю, отвалите».
Она сидела, подтянув колени к груди, и смотрела в темноту за окном. Волосы растрепались, тушь немного размазалась — видимо, плакала, пока никто не видел. Моя Вероника. Сильная, гордая, несгибаемая Вероника Орлова, которая никогда не показывает слабость на людях. А сейчас выглядела как потерянный ребёнок.
— Эй, — я подошёл и сел рядом. Кресло жалобно скрипнуло под моим весом. Надо бы сказать завхозу, чтобы заменил эту рухлядь. Хотя какой завхоз в одиннадцать вечера. — Ты как?
Глупый вопрос. Очевидно, что не «как», а «никак». Но иногда глупые вопросы — единственный способ начать разговор.
Вероника повернула голову. Глаза красные, но сухие. Уже выплакалась.
— Как папа? — спросила она вместо ответа. — Что с ним делают? Эти менталисты… они его не убьют?
— Двуногий, скажи ей правду! — Фырк материализовался на подлокотнике соседнего кресла и уставился на меня с укоризной. — Скажи, что её папаша — пустая кукла, которой управляет какой-то маньяк! Что внутри него сидит ментальная бомба, которая может рвануть в любой момент!
— Успокойся, Фырк, — мысленно сказал я. — Ты иногда вообще не чувствуешь момент.
Тот лишь фыркнул и отвернулся.
— Серебряный работает, — сказал я Веронике. — Он ищет след. Скоро найдет, где прячется тот, кто это сделал. Осталось немного и всё закончится.
— Скоро — это когда?
— Не знаю, — честно признался я. — Но я верю Серебряному. Он вытащит твоего отца. А пока Сергею Петровичу безопаснее там, в изоляторе, под защитой барьеров. Там его никто не достанет.
Вероника помолчала. Потом кивнула — медленно, устало.
— Я понимаю. Умом понимаю. Но всё равно… — она не договорила, отвернулась к окну.
— Ох, двуногие! — Фырк вздохнул с таким драматизмом, что ему позавидовал бы любой трагик. — Вечно вы всё усложняете! Эмоции, чувства, переживания… Почему нельзя просто принять факты и жить дальше? Папа — кукла? Ну и что? Зато живой! Не разлагается, не воняет, даже дышит самостоятельно! Это же прогресс! Это же оптимизм! А вы сидите тут, киснете, портите себе настроение… Непрактично!
Я проигнорировал его философствования.
— Поехали домой, — сказал я Веронике. — Тебе нужно поспать. В нормальной кровати, а не в этом кресле.