Глава 8
Потолок надо мной плыл и двоился, расплываясь в серое пятно с редкими вкраплениями мигающих ламп, и я никак не мог сообразить, почему он вообще оказался у меня перед глазами, пока не понял, что лежу на спине посреди разгромленного изолятора.
Голова раскалывалась так, будто кто-то решил проверить прочность моего черепа кувалдой, причём проверял долго и с энтузиазмом, а во рту стоял отвратительный привкус железа — то ли прикусил язык при падении, то ли это кровь из разбитого носа стекала по задней стенке глотки.
Я попытался активировать Сонар, чтобы понять, насколько всё плохо с моим собственным организмом, но вместо привычной чёткой картинки получил какое-то мельтешение, словно телевизор с плохой антенной — помехи, рябь, обрывки образов. Контузия, подумал я отстранённо, ментальная контузия после такого выброса энергии, неудивительно, что всё сбоит.
И тут я услышал голос.
Не ушами — это было что-то совсем другое, как будто слова возникали прямо внутри черепной коробки, минуя барабанные перепонки и слуховой нерв, формируясь непосредственно в сознании. Холодный голос, спокойный, с той особенной властностью, которая бывает у людей, привыкших, что им подчиняются без вопросов и промедлений.
«Вы играли. Пытались. Проявили определённую изобретательность, должен признать — не каждый день встречаешь таких упрямцев. Но вы слабы, как и все смертные. И через вас я доберусь до своей цели. Это было неизбежно с самого начала».
Архивариус. Он никуда не делся. Это было ясно. Он просто затаился, дал нам почувствовать вкус победы, а потом ударил в тот момент, когда мы расслабились и опустили защиту.
— Двуногий!
Голос Фырка ворвался в мою голову, перекрывая холодный шёпот Архивариуса…
— Двуногий, ты чего разлёгся посреди комнаты, как какой-нибудь половик⁈ Вставай немедленно! Поднимай своё бренное тело! Шевели конечностями! Он лезет в мозги, понимаешь ты это своей контуженной башкой⁈ Всем сразу лезет — и тебе, и менталисту этому полудохлому, и девчонке! Вставай, кому говорю!
Он дёргал меня за ухо своими маленькими лапками, и это было неожиданно больно — оказывается, у духов больницы на удивление крепкая хватка, — но боль почему-то помогала. Она была якорем, точкой опоры в реальности, которая расплывалась и грозила утечь сквозь пальцы, как вода.
Как он вообще так надолго материализовал руки?
Я повернул голову. Медленно, осторожно, потому что любое резкое движение отзывалось новой волной тошноты и звона в ушах. И увидел то, чего лучше бы не видел никогда в жизни.
Над койкой, где лежал Орлов, закручивалась окружность из фиолетового света, медленно расширяясь с каждой секундой и захватывая всё больше пространства, словно водоворот, который вот-вот затянет в себя всю комнату.