— Теоретически, — повторил я горько.
— Теоретически, — подтвердил он. — Практически — я не знаю никого, кто бы это наблюдал воочию. Но если хочешь… у меня есть знакомые в Академии. Специалисты по тонким материям, по духам и сущностям. Могу навести справки. Узнать, есть ли способ проверить, существует ли он ещё в каком-то виде.
Я кивнул, не доверяя собственному голосу.
Серебряный встал и направился к двери, но на пороге остановился.
— Разумовский, — сказал он, не оборачиваясь. — Если твой дух действительно сделал то, что ты описываешь… если он пожертвовал собой, чтобы остановить Архивариуса и спасти тебя… то это был очень храбрый поступок. И очень редкий. Духи обычно не привязываются к людям настолько сильно. Ты, видимо, особенный.
И он вышел, оставив меня одного.
Глава 10
Я дождался, пока его шаги затихнут за поворотом, и только тогда осторожно сдвинул одеяло.
Тело отозвалось на попытку встать примерно так, как отзывается старый автомобиль на поворот ключа в зажигании зимним утром — неохотно, с жалобным скрежетом и полным неверием в то, что от него сейчас требуют ехать.
Голова закружилась сразу, стоило мне приподняться на локтях, а в глазах поплыли мутные разноцветные пятна. Ноги, когда я наконец спустил их на пол, оказались ватными и чужими — как будто кто-то заменил мои вполне работоспособные конечности на два мешка, набитых мокрым песком.
Ничего. Я бывал в состояниях и похуже. В прошлой жизни однажды отработал тридцатичасовую смену в реанимации с температурой тридцать девять и два — просто потому, что сменщик застрял в пробке, а пациенты не имели привычки умирать по расписанию.
По сравнению с тем подвигом, прогулка по больничному коридору казалась пустяком.
Теоретически.
Практически я чуть не рухнул, едва оторвав пятую точку от матраса, и был вынужден вцепиться в край койки обеими руками. Постоял так секунд десять, пережидая приступ головокружения и тошноты.
Сглотнул. Выпрямился. Моргнул, фокусируя расплывающийся мир в нечто более пригодное для навигации.
Палата была пуста. Вероника, которая дежурила у моей койки ушла. Семён, испарился.
Вставил ноги в тапочки, выпрямился, постоял мгновение, балансируя, как канатоходец, который вдруг обнаружил, что канат под ним — не канат, а мокрая верёвка. Потом сделал первый шаг. Второй. Третий. Шатаясь, но не падая.
Тишина в голове была оглушительной. Вот где раньше раздался бы возмущённый визг: «Двуногий, ты рехнулся⁈ Ты еле живой, а лезешь из койки, как какой-нибудь зомби из дурного романа! Ляг обратно! Немедленно! Или я сам тебя уложу! Ухо откушу!» — вот тут, в этом самом месте, на правом плече, где обычно материализовывался маленький синий комочек шерсти и возмущения… было пусто.