— О, пациент очнулся? — произнёс он, входя в палату. — Это хорошо. Значит, можно работать.
Он окинул оценивающим, цепким взглядом Грача. Потом перевёл взгляд на меня.
— Илья, выйди на минуту. Есть разговор. Не для лишних ушей.
Я переглянулся с Шаповаловым. Тот едва заметно кивнул — мол, иди, я присмотрю.
Мы вышли в коридор. Мышкин прикрыл за собой дверь и повернулся ко мне.
— Ну? — спросил я. — Что случилось?
Он молчал несколько секунд. Лицо было мрачным.
— Илья, — сказал он наконец. — У нас проблема.
— Какая? — напряженно спросил я.
Глава 4
Мышкин шёл быстро, молча, не оборачиваясь. Каблуки его форменных ботинок стучали по полу чётко, ритмично, как метроном. Или как обратный отсчёт.
Я шёл за ним и пытался понять, что именно меня ждёт. «Не для лишних ушей» — фраза, которая в устах следователя Инквизиции не предвещала ничего хорошего. Примерно как «присядьте, пожалуйста» в кабинете онколога. Вроде вежливо, но ты уже знаешь, что дальше будет плохо.
— Двуногий, — Фырк ёрзал на моём плече, вертя головой по сторонам. — Мне не нравится его походка. Видишь, как он спину держит? Прямо, как палку проглотил. Это походка человека, который несёт плохие новости и не знает, как их подать. Я такое видел миллион раз. Обычно после такой походки кого-нибудь арестовывают. Или увольняют. Или и то, и другое одновременно. Ты не напортачил чего-нибудь, пока я спал? Не ограбил банк? Не убил кого-нибудь? Не написал донос на императора? Нет? Тогда зачем он тебя тащит в такую рань?
Мы свернули в боковой коридор, прошли мимо склада, мимо хозяйственных помещений. Мышкин остановился у двери одного из свободных кабинетов — формально просто пустой комнаты, но атмосфера внутри была… соответствующая.
Стол. Два стула. Лампа. И… Александра Зиновьева.
Она сидела за столом, сгорбившись, как будто пыталась стать меньше. Или совсем исчезнуть. Просто раствориться в воздухе и нет её.
Тушь размазана, плечи трясутся. Она выглядела не как столичная штучка с безупречным маникюром, а как напуганная девчонка, которую поймали за руку на чём-то ужасном.
— Что… — начал я.
Мышкин молча положил на стол пластиковый пакет. Внутри — флакон. Обычный медицинский флакон, какие десятками стоят в любой процедурной. Но именно его мы убирали как вещдок.
— Капельница Инги, — сказал он. — Та самая. Отравленная.
Я посмотрел на флакон. Потом на Зиновьеву. Потом на Мышкина.
— И?
— Мы сняли отпечатки, — Мышкин сел напротив Зиновьевой, но смотрел на меня. — На флаконе только её отпечатки. Ничьих больше. Ни смазанных следов перчаток, ни частичных, ни наложенных. Только Зиновьева.