— Он исчез, — сказал я. — После ментальной атаки Архивариуса. Закрыл меня собой. Собрал всю энергию и ударил в канал, через который Архивариус пытался захватить пациента. Канал схлопнулся. Архивариус отступил. А Фырк…

Я не договорил. Не потому что не мог. Потому что на морде Шипы отразилось нечто такое, отчего слова стали ненужными. Зелёные глаза потускнели, уши прижались к голове, полупрозрачное тело вжалось в тарелку с пирожными, и она вдруг стала маленькой. Не физически маленькой, а внутренне. Как будто из неё выпустили воздух.

— Дурак, — прошептала она. — Бестолковый, безмозглый, самоотверженный дурак. Говорила ему. Сколько раз говорили ему: «Не лезь к людям слишком близко. Не привязывайся. Мы духи, они двуногие. Мы вечные, они нет. Привяжешься, и потеряешь. Или потеряешь себя». Говорила. Не слушал. Он никогда не слушал.

Она вытянула лапу и посмотрела на неё с такой пустотой, какой я не ожидал от призрачной кошки.

За моей спиной стояла Вероника, и я вдруг вспомнил, что она здесь, что она всё это время смотрит на меня, на стол, на тарелку с пирожными, на пустоту над тарелкой, и видит сумасшедшего, который разговаривает с воздухом.

Я обернулся.

Она прижимала руки к груди. Глаза большие, настороженные, с тем выражением медицинского работника, который наблюдает симптомы и составляет дифференциальный диагноз в реальном времени.

— Илья, — произнесла она медленно, осторожно, тем тоном, которым фельдшеры разговаривают с пациентами в остром психозе, — с кем ты говоришь?

— С кошкой, — ответил я. — Из Владимира. Это фамильяр. Дух-хранитель Владимирской городской больницы. Её зовут Шипа. Она сидит на столе. В пирожных.

Вероника перевела взгляд на стол. На пирожные. Никакой кошки она не видела. Для неё стол выглядел так, будто по нему прошёлся сквозняк.

Она подошла ко мне. Положила ладонь на лоб. Проверила температуру. Потом заглянула в глаза, наклонившись, и я понял, что она смотрит на зрачки. Ищет асимметрию. Признак повреждения мозга, инсульта, внутричерепного кровоизлияния.

— Ты перегрелся, — сказала она, и в её голосе смешались нежность и решимость. — Это последствия переутомление после операции. Тебе нужно лечь. Или…

Она замолчала, подбирая слово. Я знал, какое.

— Или галоперидол, — договорил за неё. — Ты собираешься колоть мне нейролептик?

— Илья, пожалуйста, — она взяла меня за руки, и в её голосе задрожала паника. — Ты разговариваешь с пустым столом. И жестикулируешь. Ты называешь имена. Ты только что пережил тяжелейший стресс. Позвони Серебряному, он специалист по ментальным последствиям. Или давай я сама позвоню.