— Двуногий, ты прямо как в кино! — восхитился Фырк. — «Нейроны пухнут от аммиака»! Красота! Драма! Я бы заплакал, если бы умел! Продолжай, продолжай, у меня прямо мурашки по шерсти!

— Четвёртое, — средний палец. — Ты провалил тест на обратный счёт. От ста отнимать по семь. Помнишь? Твой хвалёный гениальный мозг начал «буксовать», когда когнитивная нагрузка чуть-чуть возросла. Это не усталость. Не стресс. Это печёночная энцефалопатия. Латентная, но она есть. И она прогрессирует.

Грач побледнел. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

— Заткнись, — процедил он сквозь зубы. — Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Знаю, — я посмотрел ему прямо в глаза. — У тебя недостаточность орнитин-транскарбамилазы. Генетический дефект цикла мочевины. Редкая штука, один случай на пятьдесят тысяч, поэтому большинство лекарей о ней даже не слышали. Твоя печень не способна нормально перерабатывать белок — точнее, не способна утилизировать аммиак, который образуется при его расщеплении. И этот аммиак накапливается в крови. Медленно. Постоянно. Неумолимо. Отравляя твой мозг. Всю твою жизнь, Денис. Всю твою недолгую жизнь ты живёшь в состоянии хронического отравления.

Тишина.

Где-то в глубине здания хлопнула дверь. За окнами шумел ветер, раскачивая голые ветки деревьев. Обычные звуки обычной больничной ночи. А здесь, в полутёмном холле моего новенького, с иголочки, Диагностического центра, который я ещё толком не успел открыть, время словно остановилось.

— Вау, — выдохнул Фырк. — Двуногий, я, конечно, знал, что ты умный. Ну, относительно умный. По сравнению с другими двуногими. Но это… это прямо уровень! Высший пилотаж! Шерлок Холмс нервно курит в сторонке! Хотя, стоп. Если он болен, то почему мы его жалеем? Он же всё равно сволочь! Больная сволочь — это не то же самое, что здоровая сволочь?

— Хороший вопрос. Философский даже. Но ответ на него мог подождать.

Грач смотрел на меня так, будто я только что сообщил ему о смерти близкого человека. В каком-то смысле так и было. Я только что убил его представление о самом себе.

— Чушь, — выдавил он наконец, и голос у него был хриплый, надтреснутый, совсем не похожий на тот уверенный баритон, которым он ещё вчера раздавал команды в реанимации. — Полная и абсолютная чушь! Я лекарь! Хороший лекарь! Я бы знал, если бы со мной что-то было не так! Я бы почувствовал!

Он вскочил на ноги — резко, судорожно — и тут же покачнулся. Я тоже встал, загораживая ему путь к выходу.

— Двуногий, осторожнее, — голос Фырка вдруг стал серьёзным. — Я вижу его ауру. Она… нехорошая. Мутная, с какими-то зеленоватыми прожилками. И пульсирует как-то странно. Он реально на грани. Ещё чуть-чуть — и сорвётся.