Шаповалов смотрел на эту протянутую руку, как на чудо. А это и было что-то невозможное, почти нереальное.

А потом схватил её. Обеими руками. Крепко, словно боялся, что она исчезнет.

— Это ты меня прости, сынок. За всё. За всё.

Я стоял в стороне, чувствуя ком в горле. Странное ощущение. Я думал, что давно разучился так реагировать на чужие эмоции. Профессиональная деформация и всё такое.

Фырк сидел на моём плече и молчал. Просто молчал. Без комментариев и своих обычных ехидных замечаний. Для него это была высшая степень уважения к моменту.

— Знаешь, — сказал Грач тихо, не выпуская руку отца. — Я ведь скучал по тебе. Все эти годы. Даже когда ненавидел — скучал. Это было… больно. Очень больно.

— Я тоже, сынок. Господи, я тоже.

Они сидели так — отец и сын, разделённые десятилетием ненависти и непонимания, соединённые тонкой ниточкой прощения. Два сломанных человека, которые наконец-то нашли друг друга.

Красивая картина. Почти идиллическая.

Жаль, что я знал: скоро её придётся разрушить.

* * *

Ординаторская. Диагностический центр.

Пересменка — священное время для любого медика. Момент, когда ночная смена с облегчением сдаёт дела дневной, а дневная с ужасом понимает, что ей предстоит пережить следующие двенадцать часов.

Тарасов и Зиновьева выглядели так, будто их переехал трамвай. Потом сдал назад и переехал ещё раз. Мешки под глазами, помятая одежда, пустые стаканчики из-под кофе на столе — штук пять или шесть.

Семён и Коровин, заступающие на утреннюю смену, смотрели на них с сочувствием.

— Ну, как дежурство? — спросил Коровин, усаживаясь за стол и доставая из сумки термос с чаем. — Тихо было?

Тарасов и Зиновьева переглянулись. В их взглядах мелькнуло какое-то странное предвкушение.

— О, вы удивитесь, — Тарасов хмыкнул. — Пациенту во втором боксе. Будет вам сюрприз.

— Большим сюрпризом, — добавила Зиновьева с ехидной улыбкой. — Готовьтесь проявлять чудеса милосердия.

Семён нахмурился.

— Что за пациент? Кто-то сложный?

— Можно и так сказать, — Тарасов потянулся, хрустнув позвоночником. — Сложный. Очень сложный. Во всех смыслах.

— Да хватит вам интриговать! — не выдержал Коровин. — Говорите уже, кто там!

— А вот и не скажем, — Зиновьева встала и начала собирать свои вещи. — Сами увидите. Мы не хотим портить вам удовольствие.

— Какое удовольствие?

— От осознания, — она сделала театральную паузу, — что жизнь — штука непредсказуемая. И враги иногда становятся пациентами.

Семён побледнел. До него начало доходить.

— Погодите… Вы же не хотите сказать, что…

Договорить он не успел.

Дверь ординаторской распахнулась, и на пороге возник человек, при виде которого все разговоры мгновенно стихли.