— Да не было твоей ведьмы, — отмахнулся Тарасов. — И слава богу. Без неё спокойнее. Может, заболела.

— Да вроде здоровая была, — возразил Семён. — Мы работаем с ней три дня, и она ни разу не опоздала. Ни на минуту. Она пунктуальная до зубовного скрежета. Если Ордынская не пришла — значит, что-то случилось.

— Или она проспала, — пожал плечами Тарасов. — Бывает.

— Или случилось, — упрямо повторил Семён. — Надо бы позвонить.

— Потом позвонишь. Сначала…

Дверь ординаторской распахнулась.

Влетела Зиновьева.

Тушь течёт, нос красный, волосы растрёпаны. Она была похожа на мокрую кошку, которую сначала выкупали, потом высушили, а потом снова выкупали уже в слезах.

Тарасов подорвался с места, как будто под ним взорвалась граната. В нём мгновенно проснулся тот самый бывший военный — большой, громкий, готовый защищать.

— Саша⁈ — он шагнул к ней. — Что случилось? Он тебя обидел? Этот инквизитор — он тебя тронул⁈

Зиновьева замотала головой. Попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался всхлип. Она рухнула на ближайший стул и закрыла лицо руками.

— Инквизитор… — выдавила она сквозь пальцы. — Хотел закрыть… Доказательства у него… Отпечатки мои на флаконе… Думал, я отравила…

Все замерли.

— Что⁈ — Тарасов побагровел. — Тебя? Подозревают? В отравлении⁈ Да я этому Мышкину…

— Подожди! — Зиновьева вскинула голову, и на её заплаканном лице вдруг появилось что-то совершенно неожиданное. Что-то светлое. — А Илья… Илья Григорьевич…

Она замолчала, переводя дыхание. Все смотрели на неё, затаив дыхание. Сдал? Не сдал?

— Илья Григорьевич защитил меня, — сказала она, и её голос зазвенел. — Встал горой. Сказал следователю, что верит мне. Что я не виновата. Что он берёт ответственность на себя. Слышите? Разумовский своих не сдаёт!

Тишина.

Тарасов медленно выдохнул. Сел обратно на стул. Потёр лицо ладонями.

— Вот же… — пробормотал он. — Вот же мужик.

Семён улыбнулся впервые за это утро. Тихо, почти незаметно, но улыбнулся.

Коровин отхлебнул чаю и одобрительно, по-стариковски кивнул.

— Я же говорил, — сказал он спокойно. — Вы его еще плохо знаете. Он своих не бросает.

В ординаторской что-то неуловимо изменилось. Как будто невидимая стена, которая до этого разделяла пятерых незнакомых людей, вдруг дала трещину. И через эту трещину потянуло теплом.

Они были командой. Может, ещё не семьёй, но уже точно не просто коллегами.

— Ладно, — Тарасов хлопнул себя по коленям и встал. — Хватит сопли разводить. У нас пациент в первом боксе, которого надо лечить. И нельзя позволить ему сдохнуть — иначе получится, что Разумовский зря старался. А мы такого не допустим. Верно?