— И сняли сторожа, — тихо сказал Семён.

— Да, — кивнул я. — Грибок только этого и ждал. Иммунитет рухнул за часы, он пошёл в рост. А грибок этой породы любит прорастать прямо в стенку сосуда и разъедать её. В лёгких сосудов не счесть. Стенки не выдержали и начали рвать. Вот тебе и кровь в альвеолах. А дальше, — я постучал маркером по доске, — дальше включается первая болезнь и добивает. Кровь хлынула в лёгкие, в ткань. А у неё на собственную кровь, мы только что выяснили, дикая аллергия. И там, где у любого другого было бы просто кровотечение, у неё в ответ полыхнуло бешеное воспаление. Молниеносный отёк. Лёгкие за минуты налились, как губка. Две болезни, поодиночке терпимые, сложились и едва не утопили её насмерть.

Тарасов смотрел на доску и медленно тёр подбородок.

— Складно, — буркнул он. — Слишком складно. Я в реанимации не люблю складно. Я люблю, когда доказано.

— Будет доказано, — сказал я. — Идёмте. Покажу.

Мы прошли в палату. Мария лежала под наркозом, дыхание ей гнал аппарат, монитор держал сатурацию на девяноста четырёх, и впервые за вечер на неё можно было смотреть без страха, что она задохнётся у тебя на глазах. Я взял со столика шприц и набрал из её венозного катетера капельку крови, совсем чуть.

— Гарднер—Даймонд проверяется просто, — сказал я, поворачивая её левое предплечье внутренней стороной вверх, нетронутой, чистой кожей кверху. — Если я прав, и у неё аллергия на свои же эритроциты, то достаточно ввести ей под кожу её собственную кровь, и в этом месте поднимется такая же реакция. Воспаление, боль, багровый кровоподтёк.

Я ввёл каплю внутрикожно, тонкой иглой, под самую поверхность, так что вздулся крошечный волдырь. Рядом, отступив на ладонь, я тем же манером ввёл столько же обычного физраствора. Соль и вода, пустышка. Контроль.

— А здесь, — я кивнул на второй вкол, — ничего быть не должно. Если в первой точке завтра нальётся синяк, а во второй кожа останется чистой, значит, дело не в игле и не в проколе. Дело именно в её крови. Тогда диагноз подтверждён, чёрным по белому.

— Завтра? — Тарасов поморщился. — А чего не сейчас? Я думал, вы фокус покажете. Раз, и синяк.

— Это вам не цирк, — сказал я. — Реакция небыстрая. Ей нужно часов двенадцать, а то и сутки, чтобы развернуться в полную силу. К утру всё будет видно. Я бы и рад мгновенно, да тело торопить не умеет. — Я отметил обе точки маркером, обвёл, подписал «кровь» и «контроль». — Утром проверим. А до утра лечим вторую болезнь, ту, что в лёгких, потому что она убивает быстрее.

Айла на моём плече шевельнулась, вытянула мордочку к подписанным кружочкам на предплечье спящей девочки и тихо проговорила, для меня одного: