Команда зашевелилась, задвигала стульями, потянулась к планшетам и пробиркам, и в этом деловитом шевелении было что-то целительное для меня самого. Семь дней я не мог ничего, только ждать, сторожить да гадать, откуда прилетит. А тут лежало дело, понятное, моё. Я снова стоял во главе стола, перед доской с симптомами, в окружении людей, которые умели думать, и мир на делался простым и поправимым.
На плечо мне опустилась знакомая тяжесть. Фырк объявился из ниоткуда, уселся поудобнее, обвив хвостом мою шею, и оглядел исписанную доску с видом знатока.
— Слушай, двуногий, — сказал он мне в ухо, деловито почёсывая лапкой за ухом. — А я ведь соскучился. По вот этому всему. По нашим ребусам. Хорошая загадка, чистая, без всякой вашей астральной мути и имперских заморочек. Кровь из ниоткуда. Огонь под кожей. Четыре точки, — он причмокнул, будто пробуя загадку на вкус. — Давно мы с тобой ничего этакого не грызли. Соглашайся, а?
Я усмехнулся про себя и едва заметно кивнул.
— Согласен, — сказал я тихо. — Ищем дальше.
Глава 12
Девушка на кушетке прижимала перебинтованные кисти к груди и смотрела на меня так, будто я уже занёс над ней что-то острое. Бледная до синевы под глазами, в серой холщовой рубахе послушницы, из-под подола торчат босые ступни, тоже схваченные бинтом на подъёме. Сквозь марлю на правой ладони проступило бурое пятно размером с пятак. Свежее.
— Сестра Мария, — я придвинул табурет и сел, чтобы оказаться с ней вровень, а не нависать. — В миру — Мария Соколова, так в карте записано. Верно?
Она кивнула, недовольно поджав губы.
— Хорошо. Сейчас мы возьмём у вас кровь. Много, из вены, несколько пробирок, это не больно и не страшно, обещаю. А потом будем смотреть, что у вас в этой крови не так. Договорились?
У меня над левым плечом кто-то завозился, и в ухо пополз знакомый ехидный треск.
— Договорились, ага. Ты ей ещё леденец пообещай, двуногий. Кровь у неё из ниоткуда хлещет, а ты тут расшаркиваешься. Берём пробы и за дело, пока загадка не протухла.
Фырк сидел на плече, свесив хвост мне на лопатку и пожирал глазами бурое пятно на бинте с тем самым гастрономическим вожделением, с каким обычно смотрел на чужую тарелку с пельменями. Я его проигнорировал.
Я осторожно взял её правую руку и стал разматывать бинт. Мария вздрогнула, но руки не отняла. Под марлей, на подушечке ладони, набухала тёмная капля. Кожа вокруг была чистая, без ранки, царапины или следа от иглы. Я промокнул каплю сухой салфеткой, и спустя несколько секунд на том же месте, из той же гладкой кожи, выступила новая.