А найти его проще всего там, где течёт нужная кровь. Та самая, редчайшая, первичная кровь Лукумонов, что пропускает чужую силу сквозь себя и нигде её не держит. Идеальное русло. Мать он потерял. Но кровь эта текла не в ней одной.
Она текла во мне. И, через меня, в ещё не рождённом ребёнке, которого носила сейчас под сердцем Ника.
Холод прошёл у меня по хребту, куда более ледяной, чем тот, что я пропустил через себя нынче ночью. Я отнял у отца его реактор. И тем же движением показал ему, где взять новый. Себя. Свою жену. Своё дитя. Я не закрыл войну этой ночью. Я её только начал по-настоящему.
И в это мгновение, в звенящей после боя тишине, Айла на карнизе разбитого окна вдруг вскинулась.
Серебристая летяга вытянулась в струнку, развернула перепонки, повернула мордочку на восток, в выбитое окно, в предрассветную темень. Ррык у дверей поднял огромную башку, и уши его встали торчком. Оба духа замерли, ловя что-то, чего не слышал никто из людей в палате.
Линии звякнули.
— Лукумон, — выдохнула Айла, не оборачиваясь, дрожащим, тонким голосом. — Сигнал. Слабый. Совсем слабый, на самом краю. Но это он. Рыжий. — Она вцепилась коготками в раму. — Это Фырк. Он жив. Он подаёт знак. Он у самого хаба.
Я выпрямился во весь рост.
Обвёл взглядом всё это. Разгромленный бокс. Спящую свободную мать с улыбкой на губах. Серебряного, осевшего у стены. Лену на руках у Семёна. Тарасова и Зиновьеву над капельницами. Всех, кого я этой ночью удержал на этом свете.
Целую неделю я только и делал, что оборонялся. Закрывал собой мать, отбивал атаки Канцелярии, ждал удара отца, держал круговую оборону и считал чужие шаги. С этой ночи всё менялось. Поводок порван, мать спасена, а на востоке, у самого логова, подавал слабый знак мой рыжий друг, и звал меня туда.
Оборону я отстоял. Теперь была моя очередь идти вперёд.
Глава 17
Утро после бури было светлым.
Рассвет вошёл в разгромленный бокс серым, мокрым светом, и в этом свете всё выглядело тише, чем было на самом деле. Битое стекло смели в угол. Уцелевший монитор показывал рядом с материнской кроватью идеальную норму, давление, пульс, сатурацию, ровные зелёные строчки.
Воздух больше не плавился и не гудел. Анна спала глубоким сном и ее грудь под одеялом поднималась и опадала сама, без чужой руки на горле.
Буря кончилась. А меня она только сейчас начала догонять.
Я сидел на стуле у её кровати, и мое тело, всю ночь работавшее на одной воле, теперь предъявляло счёт. Сначала пришла дрожь, она шла из самой середины, из живота, и расходилась к рукам. Я посмотрел на руки. Они подрагивали и казались чужими, будто я надел перчатки на размер больше. Потом потянуло в груди.