Но расслабиться я себе не дал. У хирурга после бури есть одно неотложное дело. Пересчитать живых. Я обвёл взглядом палату, своих людей, проверяя каждого.

Тарасов уже выбирался из-под рухнувшей стойки, кряхтя и матерясь сквозь зубы. Он сел, ощупал затылок, поглядел на ладонь, крови не было, и тяжело поднялся.

— Цел, цел, — буркнул он, поймав мой взгляд. — Спину отбил да приложился черепом, не впервой. На мне как на собаке. — Он уже шёл, прихрамывая, к капельницам матери, поднимать их и проверять линии, по фронтовой привычке, для которой нет «после боя».

Зиновьева так и стояла, согнувшись над уцелевшим монитором, которым закрыла его собой. Лоб её был рассечён осколком, по виску стекала тонкая красная струйка, но она этого не замечала, проверяя показания.

— Александра, у тебя кровь, — сказал я.

— Знаю, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Потом. У неё параметры держатся, Илья. Чистые параметры. — И в её всегда сухом голосе дрогнуло что-то, чему она не дала воли.

Серебряный сидел на полу, привалившись спиной к стене, там, где сполз, отпустив купол. Я подошёл к нему. Зрелище было тяжёлое. Лицо серое, под носом и в углах губ запеклась кровь, рубашка на груди и плече в тёмных потёках, натёкших из ушей. Он дышал часто и неглубоко. Но он был жив, и его глаза были ясными.

Мы посмотрели друг на друга. Этот человек неделю давил на меня, грозил забрать мать, плёл вокруг меня сети Канцелярии, и я не верил ему ни на грош. А только что он лёг под пресс, которого не выдержал бы и более сильный, и сжёг себя дотла, чтобы дать мне мои секунды. Не за награду. Не по приказу. По чему-то своему, личному, о чём я догадывался и во что не лез.

Я ничего ему не сказал. И он ничего не сказал мне. Но в этом долгом молчаливом взгляде, который мы держали через разгромленный бокс, было всё. Уважение, выстраданное в одном бою на двоих, которое не выскажешь словами, не уронив. Я кивнул ему. Он так же коротко кивнул в ответ. Этого было достаточно нам обоим.

У дверей и у выбитого окна оседали, тяжело поводя боками, мои духи. Ррык опустился на брюхо, и его полыхавшая грива, теперь висела тусклыми прядями, а бока ходили, как кузнечные мехи. Айла сползла с разбитой рамы мне на плечо, привычное своё место, и вцепилась коготками, без обычной хватки, едва держась.

— Удержали, — выдохнула она мне в ухо, и голосок её дрожал от усталости. — Не пустили ни клочка, Лукумон. Он бил снаружи, как бешеный, под конец совсем озверел. А мы держали. Ох, и устала же я.

— Спасибо, — сказал я тихо, и тронул пальцем серебристый мех. — Обоим спасибо. Без вашего порога нас бы тут всех выскребли.