— Да, — сказал Грач тихо, но отчётливо, так, что слышно было в каждом углу ординаторской. — Вы идёте за Ильей не туда.
Слова упали в тишину, за столом что-то надломилось. Зиновьева медленно откинулась на спинку стула, лицо её закрылось и стало непроницаемым. Тарасов, ранее полушутя хваливший Грача, перестал улыбаться и нахмурился, будто увидел, что шутка обернулась правдой, и эта правда дурно пахнет. Даже невозмутимый Коровин в торце стола чуть шевельнулся, повёл бровью.
Семён смотрел на Грача и не верил. Это не укладывалось ни в какую логику. Сутки назад этот человек бился в руках менталистов, срывая голос, лишь бы вернуться к телу пациента. Он, Семён, своими руками отдирал от Грача чужаков в той свалке. А теперь Грач сидел по правую руку от главного из этих чужаков и спокойно, в лицо им всем, говорил «не туда». Внутри у Семёна что-то горячее поднялось к горлу, обида, злая обида преданного.
Семён перестал слышать остальное. В голове у него зашумело, лицо обдало жаром. Грач. Денис Грач, который сутки назад рвался из рук менталистов к каменному телу Лощинина, крича «это мой пациент, я обязан его спасти». Который стоял с ними плечом к плечу, раскладывал по полочкам диагнозы, которому Семён, чёрт возьми, верил. И вот он сидит по правую руку от Серебряного и спокойно говорит «не туда».
Перед глазами вдруг пронеслось всё разом, первое дежурство, когда он, зелёный ординатор, трясущимися руками не мог попасть в вену и Грач, тогда ещё чужой, колючий, молча показал, как. Турнир. Свалка в операционной, когда они вдвоём держали оборону. И вот. Это. Предательство било тем больнее, что шло от человека, которого Семён успел зачислить в свои.
Это была последняя капля. Та, после которой чаша не выдерживает.
Семён встал. Резко, с грохотом, оттолкнув стул, упёршись обеими ладонями в стол, и сам удивился, какой тяжёлой и спокойной стала вдруг его ярость. Раньше он бы промолчал. Пончик, сжался бы под взглядом магистра, проглотил бы всё и потом ночь не спал, прокручивая, что надо было ответить. А сейчас внутри не было ни капли того страха, только ясное, холодное понимание, что промолчать здесь нельзя, и плевать, кто сидит напротив.
Разумовский научил его не только держать скальпель. Он научил его не отводить глаз.
Глава 6
— Знаете что, магистр, — сказал Семён. — Засуньте своё предложение себе… в карман. И деньги ваши, и оборудование, и защиту Канцелярии, туда же. Всё скопом. Я не знаю, что вы там не поделили с Императором и Ильёй Григорьевичем, мне плевать. Но я скажу вам, кто такой Разумовский. Это человек, который вытащил меня, когда я был трусливым хомяком и считал себя пустым местом. Который из «Пончика», прятавшегося за чужие спины, сделал хирурга, оперирующего без права на ошибку. Который не бросает пациентов, ни живых, ни мёртвых, никаких. Вы тут красиво считали, сколько недель он провел рядом со мной. А я вам скажу, мне хватило и тех недель. Потому что он не часы рядом стоял, он показал, каким лекарем можно быть, и я теперь без этого не смогу. И если выбор, он или ваша тёплая кормушка, то я выбрал ещё в ту минуту, как вы открыли рот. А ты, — он повернулся к Грачу, и горло перехватило, — а с тобой, Денис, я даже разговаривать не хочу. Я тебе верил.