— Какой стресс! — огрызнулся Семён, но банку взял. — Я в порядке. Я зол, это другое.

— Это одно и то же, Сёма. Выброс катехоламинов, тахикардия, тремор, сухость во рту. Ты сейчас по всем признакам, пациент в остром стрессовом ответе. И я тебя лечу тем, что есть под рукой. — Она впервые за весь день слабо улыбнулась. — Глюкозой из автомата.

Семён сделал глоток. Сладкое, газированное, оно и вправду чуть осадило колотящееся сердце, или ему так показалось. Он привалился затылком к стене и закрыл глаза.

Лена посмотрела на него, и Семён, приоткрыв веки, увидел в её глазах то, чего совсем не ожидал. Не тревогу за него, не укор за вспыльчивость. В них стояло откровенное, нескрываемое восхищение.

— Сёма, — сказала она тихо. — Меня саму всю трясёт, посмотри. — Она протянула ладонь, и пальцы её заметно подрагивали. — Ты хоть понимаешь, что ты только что сделал? Ты прямым текстом, послал Магистра Канцелярии Его Императорского Величества. Одного из самых страшных людей Империи. Сказал ему засунуть предложение в карман. Я думала, у меня сердце остановится.

Семён моргнул. До него медленно, толчками, начало доходить, что именно он только что натворил. Не поспорил, не возразил, послал. Магистра. При всех.

— А если он теперь… — Семён осёкся, и холодок пробежал по спине, уже трезвый. — Лен, он же может нам это припомнить. Он такой человек, что припомнит. Я под тебя тоже подставился, ты ведь вышла со мной, он и это запишет.

— Пусть пишет. — Лена пожала плечами, и в этом жесте было больше спокойствия, чем Семён от себя ждал бы в её положении. — Я вышла, потому что захотела выйти. Сидеть там и слушать, как продают Илью Григорьевича, я бы всё равно не смогла, рано или поздно встала бы сама. Ты просто успел первым. — Она помолчала и добавила тише. — И знаешь, я рада, что первым. Я бы так не сумела. Я бы начала спорить, доказывать, искать слова. А ты просто встал и сказал, как есть. Иногда это единственно правильно.

Напряжение отпустило, оставив после себя странную лёгкую пустоту и глупое, почти мальчишеское веселье. Он посмотрел на банку в руке, потом на Лену, и неожиданно для себя улыбнулся.

— А ведь правда послал, — сказал он. И сделал большой, жадный глоток газировки. Сладкое ударило в нёбо, пузырьки защипали горло, и Семён вдруг нервно, освобожденно расхохотался, как смеются после того, как опасность миновала, а ты остался цел и даже, кажется, не посрамил себя.

К автомату неспешно, вразвалку подошёл Коровин.

Он был совершенно невозмутим. Выудил из кармана мелочь, опустил в прорезь, и автомат с лязгом выдал ему плитку шоколада. Коровин подобрал её, осмотрел, удовлетворенно крякнул.