Я слушал вполуха, и мысли мои были не здесь. Они были в двух местах разом, в реанимации, где под капельницей дексдора спала моя мать, и где-то на улицах вечернего Мурома, где ехала по своим делам моя жена.
Тянущее чувство под рёбрами, которое я отогнал во дворе, вернулось и поселилось основательно. Я списывал его на усталость, на коньяк, на трое суток без сна. Чуйка, говорил я себе, иногда просто шумит вхолостую, как старый монитор с севшей батарейкой. Не каждое нехорошее предчувствие сбывается.
Это сбылось.
Договорить она не успела.
Дверь ординаторской распахнулась с грохотом, ударившись о стену так, что задребезжали стёкла в шкафу.
На пороге стоял Игнатий Серебряный.
Я не сразу его узнал. Галстук сбит набок, верхняя пуговица сорочки расстёгнута, волосы в беспорядке, грудь ходит ходуном, он бежал по лестнице, не жалея себя. А в глазах магистра, человека, которого я не видел потерявшим самообладание, стояла чистая, неприкрытая паника.
За столом все замерли. Я увидел, как переглянулись Грач с Зиновьевой, как подобрался Тарасов, как Лена медленно, незаметно для чужого глаза, повела рукой к краю стола, готовая ставить блок и защищать.
Они все знали этого человека уже только с одной стороны, холодного и расчётливого. И вид всесильного в панике подействовал на ординаторскую страшнее любой угрозы. Если этот человек так напуган, значит, случилось что-то, чего боятся даже магистры Канцелярии.
— Где Анна⁈ — выдохнул он.
— В реанимации, — я медленно встал. — Под охраной. Магистр, что случилось?
Он шагнул ко мне через всю ординаторскую, и на миг мне показалось, что он схватит меня за грудки. Я успел заметить, что руки у него дрожат, у менталиста, у человека, который мысли читает на расстоянии, тряслись руки.
— Анна! — голос его сорвался. — Срочно! Мне нужно к ней, немедленно! Веди!
Глава 8
Я шагнул ему навстречу и упёрся ладонью в грудь.
Под рубашкой у магистра колотилось сердце, частило за сотню, толчками отдавая в мою ладонь. Серебряный, человек, при котором всегда хотелось проверить, дышит ли он вообще, сейчас дышал так, что я ловил каждый его вдох кожей.
Зрачки расширены во всю радужку, на висках испарина, верхняя пуговица сорочки сорвана с мясом. Это тело я читал привычно, как читают карту тяжёлого больного, и оно докладывало мне одно — человек бежал сюда не затем, чтобы продолжить старый торг.
— В эти игры я не играю, Игнатий, — сказал я и руки не убрал. — Сначала вы говорите мне, в чём дело. Здесь, при моей команде. А потом я решаю, куда мы идём.
— Уберите руку, Разумовский, — голос у него сел. — У нас нет на это секунд.