— А если я скажу нет? — спросил я тихо, тоже поднимаясь. — Если я её не отдам?
Серебряный посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором было и уважение, и усталость, и железная решимость разом.
— Вы ведь сами мне когда-то сказали, помните? — проговорил он. — Что не отдадите ее. Что будете драться за неё. Даже с боем. Так вот, Разумовский, — он шагнул к двери. — Я вам этот бой дам. Я видел вас в деле, и я вас уважаю, как никого другого. Но в этом бою я вас одолею. За мной государство, закон и сила, а за вами выжатые духи и горстка целителей. Не доводите до этого. Отдайте её по-хорошему, поедем все вместе, и я клянусь, ей будет хорошо. Три дня.
Он открыл дверь.
— Подумайте головой, а не сердцем, — сказал он, не оборачиваясь. — Хоть раз. Ради неё же.
Глава 18
После ухода Серебряного я просидел в темном кабинете ещё долго, не зажигая света, и чем дольше сидел, тем яснее видел, что выхода у меня нет.
Я перебирал ходы. Упереться и не отдать мать? Через три дня Серебряный явится с имперскими менталистами и с предписанием с гербовой печатью, и я ничего не смогу противопоставить, кроме скандала, который проиграю. Согласиться везти её в Москву? Отдать измученную, едва узнавшую сына женщину в золотую клетку Канцелярии, где из неё так же сделают артефакт, пусть и под охраной.
Сбежать с ней? Куда, с беременной женой и матерью, которая путается во времени и засыпает после пяти минут разговора. Да и я никогда не бежал. С чего вдруг мне начинать?
Хуже всего было то, что в главном Серебряный был прав. Здесь, в Муроме, я и впрямь не мог её защитить. Мой Пакт, первый за четыре тысячи лет, трещал по всем швам. Шипа и Ворон пропали у хаба, и вестей от них не было.
Фырк полез в самое пекло следом за ними. У меня оставались два выжатых до нитки духа, которые этой ночью едва удержали порог. Против имперской машины это была одна видимость защиты.
Я поднялся и пошёл к Анне, там мне думалось яснее.
В реанимации горел ночной свет. Анна спала своим новым здоровым сном, ее лицо во сне разгладилось и помолодело. Я сел на стул, в привычную слепую зону за её плечом, и стал смотреть на спящую мать, ожидая, что вид её, как всегда, подскажет мне решение.
Решение не приходило. Голова была пуста. Пустота была не от усталости. Она была от того, что не осталось ни одного варианта. Я обыскал все углы и не нашёл ни единого хода, который не вёл бы к потере её.
Я отвоевал её у Радулова. Я разорвал поводок, выгнал чужую волю, вернул ей разум. А теперь не мог удержать её на месте. Через три дня за ней придёт государство, и я человек, который этой ночью голыми руками вырвал её из лап сильнейшего, ничего не смогу сделать. Просто отойду в сторону и буду смотреть, как её увозят.