Ника отстранилась и заглянула мне в лицо, ее чуткий взгляд, всё понимающий, прошёлся по мне, считывая то, что я прятал.

— Ты какой-то… — она нахмурилась, подбирая слово, — пустой. Выпотрошенный. Я тебя таким ещё ни разу не видела. Что там случилось ночью, Илья? И не говори мне «всё нормально», я же чувствую.

Я смотрел на неё, на её встревоженное, любимое лицо, и взвешивал, что ей сказать. Правду, всю, как есть, про реактор, про мою кровь, про то, что наш ребенок теперь главная цель Радулова, я ей сказать не мог. Она беременна, ей нельзя на таком ужасе, это ударит и по ней, и по тому, кого она носит. Свалить на неё эту тяжесть значило бы предать её. А врать ей в глаза я тоже не умел и не хотел.

— Случилось хорошее, — сказал я, и это была правда, просто не вся. — Мама пришла в себя. По-настоящему, Ник. Узнала меня. Назвала по имени. Впервые. Мы её вытащили.

Лицо Ники просветлело, она ахнула, прижала ладони к губам.

— Илья, это же… это чудо. Это то, ради чего ты столько…

— Да, — сказал я. — Только далось это тяжело. Очень тяжело. Была долгая, страшная ночь, и я в ней оставил много сил. Поэтому и пустой. Отосплюсь, отойду, — я притянул её обратно к себе, чтобы она не видела моих глаз. — Дай мне просто немного постоять вот так. С тобой.

Она обняла меня крепче. А я стоял, обнимая жену и нерождённого сына, в тёплом доме, который этой ночью превратился в мишень, и впервые по-настоящему боялся. Не за себя. За них.

* * *

На следующий день, под вечер, в мой кабинет пришёл Серебрянный.

Выглядел он плохо. Очень плохо. Удержание купола минувшей ночью не прошло ему даром так же, как мне не прошёл даром поводок. Лицо осунулось, под глазами залегли чёрные тени, в белках полопались сосуды, и двигался он осторожно, бережа голову, как берегут её после тяжёлого сотрясения. Магистр сжёг себя ради этой операции едва ли не дотла. Но вошёл он не как сломленный человек. Вошёл как тот, кто принял решение и пришёл его объявить.

— Разумовский, — сказал он, опускаясь в кресло напротив. — Как ваша мать?

— Жива, — сказал я. — В сознании. Узнаёт меня. Память в руинах, но это лечится временем. Главное, она свободна. Спасибо вам за ту ночь. Без вас я бы её не вытащил.

— Не за что, — отмахнулся он, и в голосе его не было прежней игры. — Сочтёмся, — он помолчал, собираясь, и я почувствовал, как меняется воздух в кабинете. — Я пришёл с другим. И вам это не понравится.

— Говорите.

— Пока ваша мать была под рукой Радулова, — начал он, — она была для нас угрозой. Бомбой на чужом проводе. Я хотел забрать её, чтобы обезвредить, и вы мне не дали, были по-своему правы. Но теперь всё иначе, Разумовский. Теперь всё перевернулось, — он подался вперёд. — Теперь она свободна. В ясном сознании. И она по-прежнему то, чем была, единственный во всей Империи живой конвертер Искры. Вы понимаете, что это значит для Канцелярии? Это больше не угроза. Это бесценный стратегический актив. Такого нет ни у кого в мире.