Ррык приоткрыл один глаз, проворчал что-то про то, что благодарить рано, и снова смежил веки, переводя дух. Они отбили внешний удар, заплатив за это всем, что у них было, и сейчас отлёживались, опустошённые, как и все мы.

Оставались Семён и Лена.

Семён сидел на полу у стены, прямо в стеклянной крошке, и держал Лену на руках, прижавшись щекой к её волосам. Лицо у него было совершенно белое. Я опустился рядом с ними на корточки.

— Лена, — позвал я тихо. — Лена, ты меня слышишь?

Её ресницы дрогнули. Веки медленно, тяжело поднялись и мутный поначалу взгляд понемногу прояснился, нашёл меня. Под носом у неё засохла кровь, лицо было бескровным до синевы, но глаза смотрели осмысленно.

Я взял её холодную ладонь в свою, нащупал пульс. Слабый, но ровный. Я держал её руку и слушал пульс, не находил в нём ничего чужого. Ни той медленной ядовитой пульсации, что она описывала, ни второго ритма под её собственным. Поводок, которого она коснулась, исчез вместе со всем остальным, и забрал с собой свой холод.

Лена слабо улыбнулась.

— Тепло, — прошептала она. — Тепло. Внутри. — По щеке её скатилась слеза, оставляя дорожку на запёкшейся крови. — Тот холод ушёл. Совсем. Я его больше не слышу. Тихо стало. Господи, как же тихо.

Семён уткнулся лбом ей в макушку, его плечи затряслись, и он не стыдился этого ни капли.

А я сидел на корточках в битом стекле, держа за руку спасённого биокинетика, и сквозь дикую, выпотрошенную усталость во мне поднималось одно тихое, тёплое чувство. Я пересчитал их всех. Тарасов цел. Зиновьева цела. Серебряный жив. Лена вернулась. Мать спит свободной.

Я не отдал никого. Ни одного.

Поднявшись на ноги, я всё ещё держал Ленину руку и отпустил её только тогда, когда убедился, что Семён держит крепко. Победа стояла в этом разгромленном боксе. Мать спала свободной. Мои люди были живы. Я мог бы позволить себе просто этому радоваться.

Хирург во мне не позволил. Он уже считал наперёд, холодно, как считает всегда, и то, что он насчитал, согнало с меня всё тепло разом.

Поводок перерезан. Это значило не только то, что мать свободна. Это значило, что там, за тысячи вёрст, в своём гигантском хабе, Радулов почувствовал обрыв. Его реактор, его живое русло, через которое он десять лет качал силу, только что вырвали у него из рук. А ведь незадолго до этого он потерял и второе, Лощинина, свою каменную синтетику. Две его батареи погасли почти разом. Машина, которую он строил годами, осталась без топлива.

И я слишком хорошо понимал, что делает человек его склада, оставшись без топлива. Он ищет новое.