— Ты здесь, — сказала она тихо, чуть хрипло. — Я думала, мне приснилось.

— Я здесь, — сказал я. Горло опять перехватило, и я сглотнул. — Никуда не уходил.

Она пошевелила рукой, лежавшей поверх одеяла, и я тут же накрыл её ладонь своей. Она вздрогнула и нахмурилась.

— Какие у тебя холодные руки, — проговорила она с тихим упреком, и в этих словах было столько обыденного, материнского, что у меня защипало в глазах. — Ледяные совсем. И лицо серое. Ты не спал ночь. Разве так можно.

Я не сказал ей, отчего у меня ледяные руки. Не сказал, что всю ночь прогонял через эти руки чужую смерть, чтобы выдрать её из лап моего отца. Я только сжал её тёплые пальцы своими и кивнул.

— Не спал, — согласился я. — Теперь высплюсь.

Она слабо улыбнулась, краешком губ, и мы просто молчали, держась за руки. Я мог бы сидеть так вечность. Но я хирург, и хирург во мне, тот самый, что портит любую тихую минуту, уже отмечал трещины. А трещин было много.

— А Зинаида заходила? — спросила вдруг Анна, и взгляд её ушёл куда-то в сторону, в прошлое. — Соседка наша, Зинаида, с верхнего этажа. Она обещала молока принести. Сходи скажи ей, что я проснулась, она обрадуется.

Вот она, первая трещина. Зинаида, соседка… Кто она я не знал. Мог только предполагать. Анна спрашивала про мёртвую, как про живую, ждущую за стеной с банкой молока.

— Зайдет, — сказал я мягко, не поправляя. — Попозже. Ты отдыхай пока.

— Попозже, — повторила она и снова нахмурилась, на этот раз тревожнее. — А почему я так устала? Я будто год не вставала. И руки тонкие какие, — она поднесла к лицу свою исхудавшую кисть и разглядывала её с растущим недоумением. — Это не мои руки. У меня руки не такие. Мне ведь сколько… тридцать? Тридцать пять? А руки старухи.

Лет ей было сильно больше, несколько из них она пролежала, не вставая, но её память остановилась где-то там, когда у неё был маленький сын и соседка с молоком. Время для неё рассыпалось.

— Тебе нужно набраться сил, — сказал я. — Ты долго болела. Сейчас идёшь на поправку. Руки окрепнут. Всё вернётся, только не сразу.

Это её на время успокоило. Но взгляд уже шарил по палате, цепляясь за чужое, незнакомое, и тревога толчками поднималась снова.

— А где окна? — спросила она. — Тут были другие окна. Высокие, со старыми рамами. И стена была зелёная. Это не та больница. Илья, это другое место. Куда ты меня привёз? Почему всё чужое?

Паника росла на глазах, дыхание участилось, на мониторе дрогнула и поползла вверх цифра пульса. Я не дал этому разгореться, наклонился ближе, поймал её мечущийся взгляд и постарался, чтобы мои слова успокоили ее.