— Ты соображаешь, что затеваешь? — голос у него был тихий и быстрый. — Три дня назад ты вырезал кусок из её варолиева моста. Из ствола, Илья. Там сосуды тоньше человеческого волоса, там швы, которым трое суток от роду, они ещё держатся на честном слове и молодом эндотелии. А плазмаферез, это гепарин. Полная гепаринизация контура, иначе колонка встанет колом через десять минут. Ты разжижаешь ей кровь и сажаешь на насос, который гоняет давление вверх-вниз. Малейший скачок, и шов в стволе расходится. Сосуд лопается. И она умирает от кровоизлияния в ствол прямо здесь, у тебя на руках. Это не лечение. Это русская рулетка, где в барабане один холостой и пять боевых.

Каждое слово было правдой. В этом и состоял ужас. Шаповалов диагностировал, и диагноз его был безупречен. Я знал про гепарин и швы. Вероятность катастрофы тут не книжная абстракция, а живая цифра, и она скверная.

Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы. На кровати передо мной лежала женщина, чьё тело когда-то носило меня под сердцем, каждая клетка унаследованного мной организма помнила об этом и кричала. Никакая фамилия в карте этого крика не заглушала.

Желваки сошлись так, что заломило в висках. Я загнал тошноту внутрь и заговорил.

— А если мы его оставим, Игорь Степанович? Этот медиатор не уйдёт сам. Он сидит в крови и держит её ретикулярную формацию под наркозом, который никто не отключал. Ещё сутки, двое, и под этим наркозом нейроны ствола начнут гибнуть от бездействия. Она не проснётся уже никогда. Останется дышащим телом с пустой корой. Ей нужно будет менять пелёнки и зонды двадцать лет. Я вытащил её с того света не для того, чтобы она сгнила в коме из-за химического похмелья. Риск я вижу не хуже вас. И беру его на себя. Целиком.

Шаповалов перевёл взгляд на Нику, ища союзника, последнюю опору здравого смысла в этой палате.

Ника подошла. Молча вложила мне в раскрытую ладонь набор для катетеризации центральной вены. Стерильный пакет лёг в руку и сверху, на пакет, зажим.

— Скорость потока двести, — сказала она спокойно Шаповалову. — Замещение подогрето до тридцати семи. Аппарат я настроила, Илья. Можно начинать.

Шаповалов смотрел на её руки, зажим, на моё лицо. Он скрипнул зубами и упрямство наставника надломилось, уступив место чему-то другому. Он отступил к мониторам гемодинамики, развернул к себе стойку с вазопрессорами и расходкой, проверил, открыт ли венозный доступ на второй руке.

— Двести так двести, — сказал он. — Я держу давление. Но если она начнёт сыпаться, Илья, дальше будешь решать сам и сам с этим жить.