Пауза вышла озадаченной.

— Фырка? — спросил Семён. Имя он произнёс легко, как имя коллеги.

— Фырка. Летающего, наглого и прожорливого. Вы видели его своими глазами и знаете, кто он такой. Так вот, докладываю: дух он не единственный. Духов много, у них своя иерархия, свои законы и свои способности, и часть из них работает со мной. Подробности потом, это разговор на вечер, с чаем и без покойников в комнате. Сейчас важно одно.

Я кивнул на пространство над кушеткой, где висела невидимая для них Айла.

— Прямо здесь находится дух, чей дар может чувствовать Искру в живых людях. И она утверждает, что в этом человеке Искра есть. Живая, запертая в камне, как мёд в запечатанных сотах, — формулировка её, и мне нечего к ней добавить.

— А Искра… — начал Тарасов и замолчал, доформулируя. — Искра в мёртвых не живёт. Это даже я знаю, а я полевой реаниматолог, мне магическую теорию читали через пень-колоду.

— Именно. Искра гаснет через минуты после смерти. Следовательно, смерть не наступила. Перед нами анабиоз, искусственный, наведённый алхимической программой суррогата. Сердце не остановилось в привычном смысле. Его остановили и запечатали вместе со всем остальным. Жизнь в этом теле выключена, как рубильником, и рубильник кто-то предусмотрел.

Грач оторвался от доски, на которую смотрел невидящим взглядом, и шагнул к кушетке.

— Это ломает мне всю модель, — сказал он медленно. В его голосе послышалась интонация, которой я не слышал у него со времен дела Елизаветы, — голод. — Я строил модель отравления. Терминальную, с консервацией как побочным эффектом защиты. А если консервация это целевая функция… — он провёл ладонью по лбу. — Тогда сходится всё, что не сходилось. Идеальные анализы были поддержанием кондиции. Суррогат вообще его не убивал. Он его… фасовал.

— Фасовал, — повторила Зиновьева с отвращением и посмотрела на ухоженное лицо на кушетке. — Господи. Он жаловался, что лекарь назначил ему смерть до конца месяца. А лекарь, выходит, назначил ему срок готовности.

Ордынская молча подошла к кушетке с другой стороны и поднесла ладонь к каменной грудине, не касаясь. По кончикам её пальцев пробежало знакомое зеленоватое мерцание, подержалось пару секунд и погасло.

— Глубоко, — сказала она тихо. — Я не достаю. Но там что-то тёплое, Илья Григорьевич. В самой середине. Я всю ночь думала, что мне мерещится от усталости.

— Тебе не мерещилось, — я посмотрел на неё, потом на остальных. — Вопросы веры в духов отложим. Кто не готов верить духу, верьте Лене, её пальцам тут доверяет каждый. Работаем от факта: пациент жив. И значит, у нас снова есть работа.