— Вы представляете, что просите? — Филипп покачал головой. — Тела принцесс, это государственная тайна высшей категории, к ним двадцать лет не подпускали никого без протокола. Китайская сторона встанет на дыбы.

— Пусть встаёт, — сказал я. — Мне плевать на их протоколы, Филипп Самуилович, при всём уважении к великой державе. Я хирург. Пока не положу руки на пациента без чужих глаз, в операционную не войду, это моё последнее слово. Не выбьете осмотр, собираю чемодан. Вы же рука Империи? Вот и действуйте.

Старик молча смотрел на меня. Вздохнул всей грудью, как перед прыжком в холодную воду, и потянулся за своим безупречным пиджаком.

— Ох, голубчик, — сказал он с нежностью. — Знали бы вы, как я не люблю воевать. Ждите. И никуда не выходите, вы и так уже наверняка стоите у них поперёк горла.

Дверь за ним закрылась мягко, без стука, и я остался ждать.

Воевал Филипп Самуилович всё утро, не выходя из покоев. Он сидел у телефона, час за часом, на двух языках попеременно, и голос его ворковал, твердел, падал до ледяной придворной вежливости, от которой у меня через стенку стыли лопатки, и снова ворковал. Пару раз я разобрал слово «Александр», один раз — «Разумовский», произнесённое с такой весомостью, будто речь шла о действующем вооружении.

К одиннадцати он появился на пороге моей комнаты, промокая лоб платком.

— Пятнадцать минут, — сказал он. — Больше не дали, хоть режьте. Охрана за дверью, лекарей в комнате не будет, камеры мне поклялись отключить, а я сделал вид, что поверил. Работайте так, будто они пишут, голубчик. И вот ещё что. Профессор Чен в бешенстве, тихом и безупречно вежливом, мне передали дословно: «Гость подвергает сомнению работу принимающей стороны». Вы можете нажить себе врага окончательно.

— Переживу, — сказал я, подхватывая укладку. — В друзья я к нему не набивался.

Фырка я, к его громкому возмущению, оставил в покоях. Сосредоточенность мне сегодня требовалась вся, без ехидных комментариев в ухо.

До восточного крыла нас вели через два поста, и на каждом бумаги Филиппа изучали, будто видели впервые. У высоких дверей в покои сестёр нёс службу давешний караул, а чуть в стороне, у окна, спиной к нам, стоял Чен.

Он не обернулся. Стоял, глядя во внутренний дворик, прямой, с заложенными за спину руками, и неподвижность этой спины говорила о его мнении понятнее всяких слов. Проходя мимо, я кивнул ему в спину, из чистого удовольствия.

— Пятнадцать минут, — негромко напомнил Филипп и остался у дверей, лицом к охране, как телохранитель. — Время пошло, Илья Григорьевич.