Дверь за мной закрыли.

Покои сестёр оказались светлыми и на удивление живыми после дворцовой парадности. Широченная кровать, сшитая, как и их платья, на двоих, заваленный книгами низкий стол, на стене бумажные журавлики на нитках, а среди иероглифических корешков на полке я с изумлением углядел учебник русского языка с торчащими закладками.

Сёстры сидели на кушетке у окна и при моём появлении обе просияли.

— Лекаль! — Мэй замахала рукой так, что качнулся общий корпус, и Лань привычно спружинила, удержав равновесие. — Ты плисёл нас смотлеть! Нам сказали. Мы капитально готовы.

— Капитально? — не удержался я.

— Новое слово, — гордо объяснила Мэй. — Вчела выучила. Класивое. Капитально!

— Слово хорошее, — согласился я, ставя укладку на стол. — Только лекари его боятся, нам лучше, когда всё просто и скучно. Договоримся так, я смотрю и щупаю, а вы говорите всё как есть. Что болит, где тянет, когда устаёте. Без геройства и без вежливости, обе. Здесь можно.

— Мы холосо себя чувствуем, — тут же вежливо сказала Лань.

— Вот об этом я и говорю, — вздохнул я. — Это была вежливость. Ещё одна такая, и я пожалуюсь вашему папе.

Мэй прыснула, и даже тихая Лань улыбнулась, опустив глаза. Лёд тронулся. Я вымыл руки у маленькой раковины в углу, согрел ладони и начал работать.

Четверть часа, срок, который умелые руки способны растянуть на целую историю болезни. Аппаратура видит глубже, только настраивают её люди, а людям здесь приказали. Руки приказом не настроишь, и я читал девочек ладонями, глазами и стетоскопом.

Первое я смутно заметил ещё на банкете и теперь подтверждал при дневном свете. Девочки были разными. По таблицам они шли близнецами с одинаковыми показателями, а вживую разница начиналась с кожи. Мэй сидела румяная, тёплая, с влажным блеском в глазах, и её половина общего корпуса дышала глубоко и жадно.

Лань рядом с сестрой выглядела восковой. Ровная бледность с лёгкой желтизной, какой не даёт ни усидчивость, ни бессонная ночь за учебником, покрывала её от лица до протянутой мне руки, и губы у неё на свету отдавали едва заметной синевой, для лекаря кричащей.

— Руку, — попросил я Лань.

Она протянула тонкую кисть, прохладную и суховатую, и кожа, собранная в складку на предплечье, расправлялась чуть медленнее, чем следовало. Сниженный тургор. Пульс на лучевой артерии частил, за сотню, и наполнение его мне совсем не понравилось, нитка, а не пульс двадцатилетней девушки в покое.

— Устаёшь? — спросил я, не отпуская её запястья. — Днём. Хочется лечь?

Лань покосилась на сестру, потом на меня, и по её лицу было видно, как борются вежливость и уговор.