— Немного, — призналась она. — После обеда. Голова кружится, если быстло встаём. Мэй сильная, она телпит, когда я ляг хочу.

— Я не телплю! — возмутилась Мэй. — Мне не тлудно. Она лёгкая.

Для сравнения я взял руку Мэй, и сравнение ударило сильнее любого снимка. Горячая полнокровная рука, пульс частый, но крупный, размашистый, как у сердца, привыкшего ворочать двойной объём. Я попросил разрешения послушать и приложил стетоскоп слева, у самого края их общей грудины.

Сердце Мэй работало, как насос на пределе мощности. Тоны стучали громко и хлёстко, верхушечный толчок шёл разлитой, усиленный, приподнимая мембрану стетоскопа под моими пальцами, а поверх тонов слышался мягкий систолический шум большого потока, прогоняемого сверх всякой нормы.

Такой звук я встречал у матерей на сносях и у доноров в парных кровотоках, где одно сердце месяцами тянет двойную работу. Пока оно справлялось, и даже хорошо, молодое сильное сердце. Только у любого насоса есть паспорт, и у этого паспорта заканчивались страницы.

Я передвинул стетоскоп на половину Лань.

Её сердце частило следом за сестринским, но било мельче, экономно, как мотор, которому не хватает топлива. Дыхание с её стороны шло поверхностное, верхушками, и глубокий вдох, о котором я попросил, дался ей со второй попытки.

Дальше я пошёл руками по зоне сращения, и бумаги соврали мне в третий раз за сутки.

В карте мост между сёстрами описывался скупо, единым фиброзным кольцом с мягкими тканями. Под моими пальцами лежало другое. Ткань моста была плотной, ригидной, местами хрящевой на ощупь, а кожа над ним истончилась и приросла к тому, что лежало под ней, потеряв всякую подвижность, какую даёт здоровая клетчатка. Сращение таким не бывает. Эту мёртвую каменистую плотность оставляет после себя рубец, и рука хирурга ни с чем её не перепутает, потому что режет её потом часами.

Под самый конец, на нижнем краю моста, глаза зацепили ещё одно. Вдоль края, с переходом на живот Лань, тянулась тонкая белесая полоска, старая, выцветшая до цвета самой кожи. Я бы принял её за растяжку или за складку, каких много на сросшихся телах, если бы полоска не была такой прямой. Природа не чертит по линейке. Полоску я отметил про себя, в ту графу, куда лекарь складывает непонятное.

Оставалось главное, и вот тут мне отчаянно не хватало Сонара. За годы я привык просвечивать пациентов одним усилием воли, а теперь стоял над самым сложным сращением в своей практике, как часовщик, у которого отобрали лупу. Оставались руки. Руки и ещё кое-что, чего не было ни у немцев, ни у швейцарцев.