Старик был прав.

— Хорошо, — сказал я, когда снова смог говорить ровно. — Тогда по-вашему. Нужно доказательство, которое нельзя украсть, оспорить и замолчать. Свежая ангиография, выполненная официально, руками самих китайцев, с моим присутствием в аппаратной. Их аппарат, контраст и протокол. Пусть их собственная машина покажет то, что они прячут.

— Уже лучше, — Филипп вернулся к столу и опустился в кресло, разом постарев. — Осталась мелочь, заставить их эту ангиографию провести. Они увиливают от неё. Прячут от вас и уведут снова.

— Не уведут, — сказал я. — Я её потребую так, что отказ станет признанием.

* * *

Визит к девочкам в тот день стоял официально в расписании, плановый осмотр в присутствии переводчика и лекаря из команды Чена, отменять его я не стал бы ни за какие сокровища двора.

Мне нужно было их увидеть. Не как хирургу, хирург в этот час уже получил всё, что можно взять руками и стетоскопом. Увидеть как человеку, потому что решения, подобные принятому этой ночью, нельзя носить в себе абстрактно, они требуют живых лиц.

Девочки встретили меня как родного.

— Лекаль! — Мэй просияла и захлопала по кушетке рядом с собой. — Садись. У нас улок. Мы тебя будем учить китайскому, а то ты тут совсем немой ходишь, Филипп Самулилыс за тебя отдуваетса.

Отказаться мне не дали. Следующие десять минут я послушно повторял за Мэй короткие певучие слова, у меня выходило примерно то же, что выходит у первокурсника с узлами в глубокой ране.

— Ма, — терпеливо тянула Мэй и вела рукой по воздуху, как дирижёр. — Певлым тоном, ловно-ловно. Это «мама». А ты гудишь вниз, и получается «лошадь». Ты сейчас всех мам Китая обозвал лошадьми, лекаль!

— Ма, — старательно повторил я.

— Лошадь! — Мэй повалилась на подушку, общий корпус качнулся так, что Лань привычно упёрлась ладонью в кушетку. — Опять лошадь! Лекаль у двели плятал улыбку в маску, а тепель смотли, он плачет!

Я смеялся вместе с ними, не по обязанности, эти двое умели вытаскивать смех даже из нынешнего меня. А поверх смеха, во мне работало то, что я принес в эту комнату с собой, и от контраста было физически больно.

Я единственный здесь знал, что по утвержденному плану одна из этих смеющихся девочек уже списана, что линия на её животе проведена и что где-то в этом дворце лежит протокол, в котором её смерть предусмотрена.

Держать лицо мне приходилось всерьёз и всё равно Лань что-то почуяла.

Она вообще смотрела на меня сегодня иначе. Пока Мэй гоняла меня по тонам, тихая сестра почти не смеялась, сидела, чуть склонив голову, и наблюдала за мной внимательным, взрослым взглядом, каким смотрят когда привыкли читать чужие лица из своего тихого угла.