Кожа в мертвенном свете экрана выглядела синеватой и каждый раз, не найдя ни одной багровой точки, Ника выключала экран и разрешала себе десять минут покоя. Жара она не боялась. Жар, это просто цифра, с ним можно работать. Боялась она пятен, потому что видела, во что они превращаются, и пустая, заправленная койка Марины белела наглядным пособием.

Слева, за ширмой, тяжело, с усилием дышала Алина, ее монитор попискивал чаще Никиного инфузомата.

Между этими двумя звуками, между пустой койкой и ширмой, Ника лежала третьей и делала то, что делала всегда на самых скверных вызовах. Докладывала обстановку напарнику.

Ее свободная рука лежала на животе и она говорила туда шёпотом, едва шевеля губами, потому что вслух это звучало бы дико, а молчать было нельзя.

— Докладываю, напарник. Давление в норме, я мерила. Пульс частит, но это нервное, не бери в голову. Температура тридцать семь и шесть, для боевых условий терпимо. Капают нам с тобой цефтриаксон, препарат проверенный, по беременности разрешён, я сама его людям лила сто раз. Так что держимся. Мы с тобой ещё и не такие смены вытягивали.

Напарник не отвечал, по малости срока это было простительно.

Телефон лежал у бедра, тёплый от её руки. Дважды за ночь пальцы сами открывали список контактов и останавливались над именем, которое там стояло первым. Разница с Пекином, пять часов, у него глухая ночь или раннее утро, он снимет трубку на втором гудке, он всегда снимает на втором. И по одному её «привет» всё поймёт.

Ника знала своего мужа. Услышав «тридцать семь и четыре» и «карантин», этот человек бросит императора со всем его Китаем, пошлёт к чёрту дипломатию, две короны и через полмира примчится сюда, к стеклу, за которое его тоже не пустят. Будет метаться за жёлтой линией рядом с Сёмой, сгорит там, снаружи, где от него ничего не зависит, вместо того чтобы спасать тех двух девочек, у которых, кроме него, похоже, никого нет.

— Нельзя, — шепнула она и убрала телефон под подушку. — Потерпим. Он там нужнее.

Потом она приказала себе спать, по-настоящему, как приказывала на суточных дежурствах, и организм, вышколенный скорой, начал нехотя подчиняться. Дыхание выровнялось, писк инфузомата растворился, край сна подошёл ближе.

Рука с живота не ушла до самого утра.

Утро принесло цифры, и они были хорошими.

— Тридцать шесть и восемь, — дежурный лекарь докладывал через стекло, и голос его в динамике звучал почти празднично. — Упала сама, без жаропонижающих. Экспресс-анализы, лейкоциты в норме, формула спокойная, тромбоциты сто девяносто, ни намёка на потребление. Первые мазки чистые. Кожа чистая, жалоб нет, аппетит есть. Требует нормальный завтрак и, цитирую, «прекратить на неё смотреть, как на бомбу».