— … Даже с «Пионерской правды» несколько раз звонили? Понятно… Вот что, Алексей Петрович, ответственное партийное поручение тебе. Немедленно обеспечь выезд Михаила Старинова в Москву! Необходимые документы от наркома иностранных дел я пришлю нарочным! Что? Не расслышал…

Послышался какой-то шум, отчего не все можно было разобрать.

— Что? Что вы говорите? Уже отбыл⁈ Куда? В Москву?

Астайкин убрал трубку от уха и растерянным взглядом обвел кабинет. После снова приложил трубку к уху:

— Его там нет, Караказов! Ты слышишь меня? Он не прибыл в Москву! Его ждут в Кремле, Караказов! Сам товарищ Сталин о нем справлялся! Куда этот пацан делся? Разберись, немедленно разберись! Найди мне этого Старинова! Хоть из под земли его вытащи, а то полетишь верх тормашками со своего места!

Телефонная трубка с хрустом упала на место, едва не разваливаясь на части.

* * *

Илья Старинов, отец Мишки, с кряхтением опустился на скамейку, откинулся на спинку и с облегчением выдохнул. Топор, которым только что колол дрова, положил рядом. Сил больше никак не было. Старое, еще с Гражданской, ранение снова давало о себе знать. Прихватило в груди так, что ни разогнуться, ни согнуться. Вот и присел, чтобы дух перевести. Глядишь, полегчает, тогда можно и продолжить с дровами.

— Опять? — на скамью рядом села Прасковья, с тяжелым вздохом коснувшись его плеча. — Сейчас барсучьего жира принесу, помажу. В глечике, кажется, немного осталось. Ты, Илюшь, пока не вставай, посиди.

Она уже встала, как в ворота кто-то громко постучал. Сильно, требовательно, но, не дождавшись ответа, вошел.

— Илья Прокофьевич, Прасковья, доброго вечера!

Во двор вошла сельская почтальонша Татьяна с неизменной зеленой сумкой на плече. Совсем она в последнее время зачастила к ним. Целый мешок уже писем для Мишки наносила, а те все идут и идут. Опять, наверное, принесла письма. Хотя лицо что-то у нее странное…

Но тут воротина снова хлопнула, пропуская внутрь еще одного человека. Это был ее начальник — Вилор[2] Григорьевич Дорожкин. Персона в селе важная (на кривой кобыле к нему не подъедешь), поэтому и не понятно, каким ветром ее сюда занесло.

— Илья Прокопьевич… тут такое дело…

Голос у начальника почту, и вовсе, был странным — дрожащим, едва не заикающимся.

— Депеша вот… про вашего Миш… — не договорив, сразу же поправился. — Про вашего Михаила Ильича…

Прасковья тут же вскрикнула и начала оседать на землю. Если бы не муж, точно бы на земле распласталась.

— Мишенька, родненький! — горячо зашептала она, схватившись за сердце. Ведь, как чувствовала, что нельзя было его отпускать. Значит, что-то страшное с ним случилось. — Господи, Мишенька, сынок…