— Игорь, вставай немедленно, перед князьком позоришь, — прошипел мне Герман, но я и не думал его слушать, боясь кары высокородного властелина Великой Пустоши.

Во мне тогда говорили инстинкты, которые любой корелл, служивший сотрапезникам сызмальства, приобретал довольно быстро. Неоказание должных почестей члену кнесовой семьи или знатному сотрапезнику каралось жестоко. Несмотря на мой юный возраст, я не единожды был свидетелем изуверских порок своих сородичей, по неопытности или незнанию не слишком низко поклонившихся кнесовой челяди. В прошлую зиму, к примеру, в курене насмерть засекли одного могучего корелла, который супротив воли богов не стал падать на колени перед сборщиком налогов, ограничившись лишь поясным поклоном. Ежегодному визитеру достаточно было кивнуть в сторону провинившегося, как того тотчас скрутили и привязали к позорному столбу посреди куреня. Сёк его сам Курьма и, несмотря на то, что провинившийся корелл был лучшим землепашцем и самым сильным его работником, вынужден был засечь того до костей, лишь бы показать остальным рабам наглядный пример должного повиновения.

— Вставай, юнга, — прошептал мне на ухо Герман, присев рядом со мной на одно колено. — Ты часом не забыл, что больше не безвольный раб, а егерь?

Но без дозволения великого кнеса я и не думал подниматься с колен. Это было выше моих сил.

— Тебе следовало бы поучиться манерам у своего раба, Герман, — рассмеялся кнес. Его властный хриплый голос раскатом грома пролетел по залу, заставив умолкнуть всех присутствующих, а меня еще сильнее скукожиться.

Герман поднялся во весь свой рост и громко поприветствовал кнеса:

— Здрав будь, кнес Владеймир, сын Гарача Великого. Здравы будьте и вы, жители Чарской кнежити.

— Можешь поднять своего раба, — великодушно повелел кнес. — Этот пир в вашу честь. Займите место супротив меня. Хочу видеть ваши очи.

Герман наконец отодрал меня от пола. Нас усадили за стол напротив кнеса и подали кушанья. Гости вновь загомонили, и тронный зал наполнился множеством разноголосий. Кнесу понадобилась лишь доля секунды, чтобы распознать во мне невольника-корелла. Неужели мы так сильно отличаемся в их глазах от сотрапезников?

Несмотря на то, что во мне признали раба, блюда перед нами поставили одинаковые. Герман после рассказал мне, что я сам себя выдал, оказав великому кнесу почтение. «Раб до тех пор остается рабом, — сказал он мне, когда мы оказались наедине, — покуда сам считает себя недостойным».

Меж тем, насытившись, гости расшумелись не на шутку. Их совершенно не волновал тот факт, что кнес сам объявил причиной торжества наше прибытие. На нас они, казалось, вообще не обращали никакого внимания, и гул в зале с каждой минутой усиливался. Воспользовавшись моментом, Грижа подошел к кнесу и долго что-то нашептывал своему правителю, периодически косясь на нас. Кнес внимательно слушал своего верного опричника, но выражения лица не менял.