В кабинете с видом на Темзу мадам Зандштрём сейчас изображает британского премьер-министра сэра Роберта Пиля. Он, измученный голодными бунтами и восстаниями по всей стране, вынужден заниматься финансово крайне рискованным и совершенно невразумительным проектом какого-то сумасшедшего математика, который уже через несколько минут трудного разговора преисполняется жалостью к самому себе, а от ненависти к врагам и научным оппонентам исходит пеной, будто не человек, а мыльный раствор. При этом Бэббидж еще так яростно жестикулирует, что один раз даже толкает Пиля в грудь, не удивившись неожиданной мягкости под вычурным белым воротником.

Так Аксель/Бэббидж теряет всякую политическую поддержку, а Сабина/Ада, исключенная из проекта создания большой машины, – еще и опору, духовно-нравственный ориентир. И вот ее нога и правда перемещается в пах преподавателя математики, и не только в пах, и не только преподавателя. Числа Бернулли, свой математический талант, комбинаторные способности и проницательность она растрачивает на создание сложных систем ставок на лошадиных скачках, где проигрывает огромные суммы. Рональд/Уильям вынужден мрачно наблюдать за тем, как жена страдает и обманывает его, наносит ущерб его состоянию и ищет новых утешений у сомнительных персонажей, пока серьезно, даже смертельно не заболевает от последствий своих эротических эскапад. (Человеки даже в самых интимных вопросах по-прежнему подвергаются нападкам со стороны крошечных, тривиально устроенных патогенных организмов, с которыми никогда не справляются полностью, какие бы самые грандиозные и ужасные аппараты ни изобретали.)

У постели больной Ады/Сабины мадам Зандштрём выступает во второй роли: морально возмущенной, лишенной всякого сочувствия и деспотичной матери Аннабеллы. Она всегда опасалась и знала, что однажды в их с бывшим мужем общей дочери внезапно и бурно проявятся, чтобы погубить ее, унаследованные от него дурные наклонности. Ни брак с Уильямом, ни тройное материнство или высокое защитное укрепление математической и естественно-научной муштры, коей она подвергала Сабину/Аду с младых ногтей, в конечном счете не смогли отвести беду. Развратный лорд-поэт, Джордж Гордон Ноэл, 6-й барон Байрон, который еще в ее доме набрасывался на собственную сводную сестру Августу (на эту роль Мы быстро вводим Майке-Изабель, она-то уж с радостью примет косолапого красавца в шатер своих пуделиных кудрей), а, сразу после этого сбежав от скандала на континент, в первой же гостинице – на первую попавшуюся горничную (в этой роли исключительно лишь внешне невинного персонажа Мы могли бы занять Зильке-Марину), похоже, действительно наложил на Аду/Сабину проклятие собственной ранней смерти. Она сама допускала существование проклятия, открыто высказывала страх, верила, что ее постиг злой рок отца. В точности как и ему, ей было суждено угаснуть всего в тридцать шесть лет, и она в отчаянии напишет: «Нас страшат не только факт умирания и бренность, но еще и страдание, и агония. Как говорится, умереть как собака…»