–Что это тебе вздумалось именно сейчас цитировать лорда Байрона? – спросили Мы, хотя рисковали этим добавить Нашему клиенту, маленькой египетской цапле, еще одно неожиданное, загадочное измерение (понимание поэзии при полном отсутствии томиков стихов в его шикарной холостяцкой квартире).

–Но ты же сам начал – когда сказал, что то, о чем больше всего хочется забыть, сидит внутри тебя самого!

Мы так сказали? Неужели Манфред позволил себе бунтарское замечание, пока Мы ненадолго предались медитации (например, можно мысленно соединять двадцать пять тысяч мелких деталей, которые Бэббидж собирался изготовить для своего механического компьютера, и смотреть, сложится ли пазл)? Закончив сборку машины Бэббиджа (если не считать несущественных неполадок с заеданием, она работала бы безупречно), Мы вызвали в памяти воспоминания о веселой черно-белой кутерьме с величественными телами Лауры и Эльке, которые скорее ужаснули, чем обрадовали Манфреда (ему казалось, что он чуть ли не в каком-то преступлении участвует). Может, по этой причине он позволил себе бунтарское высказывание о Нас, присутствующей в нем высшей инстанции, немного дал козла[75] , как это называется у профессионалов?

Раз уж так случилось, Мы оставили все как есть и с удивлением слушали, как Наша подруга детства в теплой постели, благоухающей дикорастущими травами, продолжала говорить о трагической судьбе английского поэта. У нее сложилось впечатление, что, должно быть, еще до того, как Байрон прибыл в Италию, чтобы писать и, по обыкновению, причинять зло (та веселая, грациозная девятнадцатилетняя Тереза, на сносях, замужем за человеком намного старше себя, – в общем, Байрон нашел достаточно причин, почему она встретилась ему как раз в нужное время), с ним произошло нечто, сильно его впечатлившее или, лучше сказать, испугавшее. Под этим «нечто» она имела в виду не короткую интрижку с Клэр, сводной сестрой Мэри Шелли, в результате чего почти год спустя после рождения Ады появилась вторая дочь, Аллегра, а что-то поистине нездешнее, ужасное, какую-то встречу, чрезвычайно смутившую Байрона, ужаснувшую, обратившую его в бегство, хотя избежать последствий этой встречи ему так никогда и не удалось. За все годы, проведенные в Италии, несмотря на Терезу, кочевавшую вместе с ним и даже получившую с разрешения папы развод, и прочие радости (та чувственная, мягкая, как тесто, белая булочница в Вероне с влажными красными руками, тот юноша в дальней комнате притона в Милане), он, видимо, уже не знал покоя, пока, гонимый страхом смерти, не умер (довольно бесславно) от переохлаждения в борьбе греков за свободу от турок. Похоже, это случилось в туманные франкенштейновские ночи на Женевском озере, в час, когда среди намеренно упивавшихся поэтов появлялись чудовища. Пугающая фигура с закрытым лицом, которая поднимается из-под земли, подобно богу преисподней! Она неизгладимо врезалась ему в душу, глубоко запечатлелась в памяти, превратилась в постоянно угрожающую внутреннюю силу разрушения, неустанно толкающую его к пропасти, к безумию, к самоубийству, именно к той преисподней внутри себя самого, о которой он писал и говорил снова и снова.