Никаких поминок, даже в самом узком кругу. Вирус, нельзя рисковать. Только соболезнования, выражаемые издалека, в дефиле на расстоянии, словно переброшенные через изгородь. Я, Манфред, рядом Сабиной, непосредственный участник проекта, давний школьный друг и бог знает кто еще. Мы принимали соболезнования у выстланной зеленым искусственным газоном трубы, в которую опустили чашу с останками Рональда, словно в пасть какого-то подземного растения, пожирающего плоть, а точнее, пепел и дерево. В конечном счете Нас тронули только некоторые родственники Рональда, поскольку, несмотря на опасность заразиться, проделали долгий путь на холодные похороны без утешительных поминок, и повторная встреча с Эльке и Лаурой, чьи двойное черно-белое изобилие, атлетическое достоинство и поэтическая гармония вызвали в моей памяти огромный переполох… Неужели я записал все, что мне довелось пережить с ними? Верная СМХЕЕЕ!РТЬ!
А еще на выходе с кладбища, между планом-схемой и темной живой изгородью, Нас встретил обвиняющий взгляд. Майке-Изабель в баклажановом пальто, в серой маске, будто протестует, так или иначе избегая единообразного черного цвета. Два дня назад я сопровождал ее на те, другие, очень маленькие, очень печальные похороны в глухом, убогом уголке городского кладбища. За гробом (не чашей – Майке-Изабель, несмотря на то что останки ее подруги в искореженном автомобиле имели вид, больше пригодный для урны, настаивала:она должна сохраниться вся и вопиять к небесам! ) Зильке-Марины мы следовали впятером. Ее немного утешило, что стоимость ее портфеля акций взлетела до неимоверных высот и я вернул ей зеленый спортивный автомобиль, хотя разбитый «ферруччи» сгорел дотла на дне Волчьего ущелья. И все же она потеряла лучшую подругу и половину фундамента своего бизнеса, и ее очень огорчало фатальное влечение Манфреда к черной вдове Сабине, похожее на тяжелую форму влюбленности, если не на кабалу.
–Насморк! – тихо посетовала она, когда мы закончили наши очень интимные совместные поминки. – Ты мне еще даже не рассказал историю про Альберта Эйнштейна и насморк!
Неужели Мы, неужели я действительно поведал ей об этом деле? Что я тогда сказал… ах да, что насморк подобен одной из этих универсальных постоянных, которые так увлекали Эйнштейна, неизбежно и повсюду. Дело Эйнштейна и правда очень легко уладилось само по себе, как небольшая заложенность носа или субфебрильная температура. Ведь если кто-то в одно и то же время открывает, что догнать свет невозможно, но можно и нужно разбить его на мельчайшие части, то остаток жизни он проведет, сидя одновременно в двух местах и во все горло протестуя против этой безумной возможности – апчхи! Из ноздрей Вселенной можно вылететь со скоростью, превышающей скорость света, вот ведь в чем дело!