Хотя СЫВОРОТКА развязывает мне язык, расширяет зрачки, вскрывает вены, расслабляет кишечник, Нас по-прежнему решительно блокирует ОСЛЕПЛЕНИЕ. Волшебным образом память без труда рисует мне портрет измотанной, худой и все же прелестной, как газель, матери, ее карие глаза, длинную, изящную шею. А вот ТРО!ООЕ ВЗ!РХОООССЛЫХ, которые любили и в течение долгих (в понятиях человеков) десятилетий воспитывали и порождали меня, лишь вечно витают надо мной или стоят за спиной, готовые прийти на помощь, никогда не видимыми ясно существами, мощными, добрыми туманными образами. Мы ничего не можем сказать о количестве у них голов, ног, рук, измерений (в Наши глаза льется ослепительный свет), но предполагаем, что они, вероятно, отдаленно похожи на могучих женщин Зандштрём и Ванденхук, подле умных тел которых Мы ощущали себя как дома, – но возможно, что это большое заблуждение.

Если Манфред тринадцать лет страдал, обучаясь немногим большему, чем простому счету, чтению и письму, то Мы в садах, где много занимательного, и в светлых дворцах, гуляя в свое удовольствие и даря удовольствие другим, услаждались занятиями, по меркам человеков, пожалуй, на протяжении секулума. Я потею над латынью и математикой. Я наслаждаюсь многообразием сотни языков и двух десятков логик. Я дую в кусок металла с дырками, пока мать не осознает, что в долгосрочной перспективе ей не по карману обучать меня извлечению из флейты звуков, доставляющих окружающим настоящие мучения. Я осваиваю БХО!ЛЬШШОЙ ОР!ГХАН, который, будучи обслуживаемым десятью исполнителями, рождает миры звуков неслыханной амплитуды и сложности внутреннего содержания… Неумелость первой любви, тормошение своего генитального недоростка, сопливое отчаяние, мелодраматическая обособленность, лабиринты снов, в которых вскоре за каждым мнимым углом и на каждом темном ложном пути издевательской иллюзией брезжил образ той или не совсем той Сабины. По другую сторону… лишь смутно различимое при бьющем в глаза свете… разнообразное счастье с разнообразными существами самых разных форм. И все же, видимо, и у Нас бывали в жизни периоды верности, душевности и разборчивости в отношениях, в том или ином столетии. Мы видим небольшие группы под гигантскими цветами, в усладительных мясистых листьях заботливых растений, в сверкающих сапфирово-синих прудах, которые необъяснимым образом пришли в голову мастеру из Босха и на его холсты. Как будто Мы, нагие, стоим в одном из таких бассейнов по пупок в воде между мадам Зандштрём и поэтичной банкиршей Лаурой, угощаемся шампанским с фиолетовым дымком или жаренными на вертеле птичками и декламируем по памяти, нашей неисчерпаемой памяти, стихи из признанного каноническим сборника произведений за восемь тысячелетий, куда внесли вклад поэты со ста планет.