Нам сложно было объяснить Майке-Изабель, что тот Альбертль являл бы собой страшную опасность для портала, не запутайся он еще молодым человеком и на всю жизнь в своих же собственных противоречиях. Он поник, так сказать, перед самым прорывом или на пороге портала и застыл в позе мыслителя, как и сулило ему уже само его имя[91] . Напрасные умственные усилия. Мы вновь слышим злобный хохот, обративший бедного Рональда в бегство в тот вечер презентации. Однако как завороженные или загипнотизированные Мы следуем за его вдовой на виллу «Матильда», Мы возвращаемся к месту преступления. Ни следа не осталось от множества гостей. От Рональда. Черная вдова словно говорила: «Матильда быламоей матерью!» Жуткое, холодное достоинство Сабины. Ни рыданий, ни вздохов. На кухне серебряный поднос, покрытый прозрачной пленкой, с одной стороны черная лента с надписью. Небольшая поминальная трапеза, фирменные блюда с приветствием отСкорбящего ДУРШЛАГА .

Мы могли бы выпить бокал шампанского за неиссякаемое остроумие Рональда. Мы могли бы пройтись по высоким белым комнатам виллы, бродить среди написанных маслом абстрактных картин в глубоких синих и огненно-красных тонах, пока со спокойной душой не зайдем в спальню. Там вдова превращается в торжествующую львицу, раздирающую свои черные покровы. Нас опрокидывает ее прыжок, ее лапы прижимают Наши плечи к матрасу, она набрасывается на меня в роскошном неистовстве. А когда я приподнимаюсь словно бы ей навстречу или делая вид, будто собираюсь от нее сбежать, она, обхватив мою голову, добирается до затылка. В том месте, где крепится самый верхний позвонок, мне в мозг вонзается длинная полая игла для инъекций – и это, во всяком случае нечто очень похожее, должно быть, уже случалось со мной до того, как я впервые шагнул в дверь убогой берлоги Манфреда и очутился в этом жалком грешнике, рикошетом отклонившись от настоящей цели своей миссии. Так я и начал писать.Манфреда Мы обнаружили в ужасающем состоянии … По полой игле, проникшей в мозг сквозь бестелесного атланта, который держит голову и мир, предположительно течет СЫВОРОТКА (словно в прозрачной жидкости растворили зеленые таблетки Манфреда), принуждая Нас прекратить всё, любое сопротивление, всё, даже запретное и недозволенное, на чем лежит жесточайшее ТХ!АБХУ явить, разгласить, вытянуть из своего нутра на рыночную площадь или выложить на стол – на серебряном подносе на съедение, как если бы Мы были ДУРШЛАГОМ (и подстрелили сами себя).

2

Наши родители. Наши школьные годы. Первые любови. Первый ребенок. Свадьбы, болезни, сумасбродства. Я, Манфред, рос в скверных квартирах, которые моя слабая и все же сильная (она не пила, не била меня) мать меняла почти так же часто, как любовников – пьяниц, буянов и игроманов, после того как мой никчемный отец бросил ее по прихоти своего нечестивого полового органа. А по ту сторону у Нас есть ТРО!ООЕ ВЗ!РХОООССЛЫХ, мои родители и воспитатели, c безграничной добротой и дружелюбием они поднимают меня ввысь, мягко подталкивают, чтобы я, хихикая, летал между ними по воздуху, подобно парящему в замедленной съемке шару или стойкому мыльному пузырю. Школа Манфреда, где Мы натерпелись, была темницей, куда спустя десять лет сошла первым лучом света Сабина, не считая причудливой подсветки со стороны Акселя, которому Мы всем сердцем благодарны за его гениальность и школьную дружбу, где бы теперь ни пропадал его ум (дела пока что всегда найдутся).