Сабина, эта страшная охотница, которая держит Нас высоко, как убитую дичь, насаженную головой на копье, будто желая показать свою добычу компании безжалостных преследователей (ее сообщников) в доказательство, что улов того стоит, все еще продолжает наступление. МХУ!МА, спрашивает она безмолвно, но настоятельно. Нас будто вихрем прижимает к стене (увлекает с дороги, вспомни Картезия) или, словно летящую чайку, подхватывает и неудержимо носит по всему небу. МХУ!МА – это тело с того момента, когда ты уже не выносишь его вида!

–Это означает, что тебе нужна эта… эта штуковина, чтобы думать и чувствовать. Как своего рода фундамент или базовая станция. Но сам ты где-то в другом месте.

–Да.

–Где?

Например, в других мирах. Но я этого не говорю, я не поддаюсь, я сопротивляюсь непреодолимому воздействию сыворотки, распаду, разложению, которые она вызывает. Вдова может уничтожить лишь Манфреда, вокруг Нас, даже если сдерет с Нас шкуру, приколотив за лапы к двери или дереву. Я ощущаю (более, чем знаю), что в момент… расщепления, когда уже невыносимо видеть себя МХУ!МОЙ, у Нас вполне еще есть разные пути и возможности. Великий переход. Спроси меня черная вдова (и почему она этого не делает?), преодолена ли у меня на родине СМХЕЕЕ!РТЬ, я вынужден был бы ответить четким «нет». Но у Нас есть культура перехода. В этом я уверен, хотя в заливающем все свете ослепления не в силах вызвать перед внутренним взором ее церемонии, ритуалы и мессы.

Спроси она меня: «Значит, ты бежишь от своего тела – реликта с протезами, тела – груды железного лома, но как долго?», я мог бы ответить: «Возможно, тысячу человеческих лет! А тебе лучше стоило бы спросить, куда я бегу».

Мы скорее предполагаем, чем видим, скорее догадываемся, чем чувствуем, но то, что выбор остается, это точно. Конец без боли. Или… прекращение существования, не кончина в ужасных условиях, но – вхождение в некую структуру в смысле добровольного отказа от собственной… Назовем ее ГХИ!ПЕР. Раз уж Мы втиснуты в рамки языка человеков. Более крупная, более могущественная, но абсолютно тихая, бездеятельная, находящаяся в спокойствии, безгранично сложная, океанская и космическая ГХИ!ПЕРСТРУК!ТХУРА! Какое же имя ей дать, если там уже не существует ничего отдельного, никаких отдельных существ, а только тысячелетняя медитация тысяч… вознесшихся… Она меня не спрашивает. Ее не интересуют медитация и религия, не интересует подобное сверхсущество из мириад взаимосвязанных, слившихся воедино умов. Из того, что они достигают, ничего больше не сказать, не спрессовать в слова, не облечь в жалкие формы какого-нибудь языка.