Тогда они предпринимали и первые попытки писать впечатляющие программы для голосового общения, слушавшие человеков через ввод данных с клавиатуры и отвечавшие простыми рядами зеленых, как хвоя, букв на темном мониторе. Уже в то время Манфред назвал одну из своих первых попыток «САБИНА 1.0», а бледный пятнадцатилетний старик Аксель окрестил свою версию «АДА», хотя они и не размышляли над ошеломительным сходством обеих женщин, очевидно, потому, что еще его не заметили. Можно ли было бы говорить о настоящем интеллекте, если бы САБИНА 1.0 или АДА (без номера версии) прошли тест Тьюринга? (Прошел бы его Манфред, если бы его спрятали за шторкой?) Как и следовало ожидать, Аксель предполагал, что программируемый интеллект, чтобы имитировать жизненные установки живого и правдоподобного субъекта, нуждается как минимум в каком-то простом теле (хомяка, крысы, лягушки).

Осмысляя все эти проблемы создания и слияния, Манфред с содроганием задавался вопросом, каким образом гигантские родители Акселя произвели своего сына. Чем обусловлены его странный облик и выдающийся интеллект – их пекарскими навыками или, скорее, хирургическими талантами? В многочисленных кошмарных сновидениях того времени Манфред лихорадочно пробирался через мебель и всякую утварь в расположенных одна за другой комнатах вытянутой квартиры, сбегая от хомяков-мутантов или летучих змей с мозгом лягушки. Он (неизбежно, если хотел попасть к выходу) оказывался в спальне родителей, которую никогда не пересекал, входя в квартиру, но при побеге она постоянно втискивалась между каморкой Акселя и ванной комнатой. Это была то ли лаборатория, то ли пекарня, заставленная мешками с мукой, пробирками, ретортами и мисками для замешивания теста, а на двуспальной кровати, похожей на стол патологоанатома, через которую он поспешно перелезал (жуткая, как у мягкого дрожжевого теста, эластичность матраса!), великаны-родители проводили хирургическую акцию или операцию, которую он, к счастью, в спешке не мог разглядеть отчетливо.

Конечно же, у них обоих были проблемы с женщинами. Если Манфред каждый раз по несколько часов трясся, обменявшись парой слов с еще юной Сабиной, а потом, смирившись, с весьма переменным успехом искал физических контактов с менее симпатичными, но более доступными девчонками (в конце концов, у человеков все к этому всегда и сводится), то Аксель придерживался более глубоких, типовых структур. На торцевой стене его склепа опускались закрепленные на кронштейне то и дело сменяемые полотна. Один раз там можно было видеть изображение семнадцатого века: механическую утку в разрезе, животное, напичканное шестеренками, заклепками, рычагами и петлями кишок из гнутого листового металла, которое часто связывали с Декартом. Вопрос тут заключался в том, можно ли пробудить животное к жизни, в точности воспроизведя все внутренние органы (Манфред упрямо утверждал, что человеки никогда не будут в состоянии воспроизвести какое-либо биологическое тело, даже одну-единственную клетку). Другой плакат на холсте демонстрировал анатомическое изображение женского тела без головы, набитого каштановыми, голубовато-зеленоватыми и розовыми мерцающими органами (Мы прекрасно видим некоторое сходство с уткой, но спрашиваем себя, нужно ли такое непонятное множество петель кишечника), которое Аксель называл БРИГИТТОЙ – видимо, в честь ученицы из параллельного класса, похожей на уточку. Может, хирурги-пекари, возившиеся в спальне-прозекторской, изготавливали модели по образцам, которые разрабатывал их долговязый бледный сын?