Мы отнюдь не опрометчиво, а абсолютно намеренно говорим о молящихся в разных направлениях и с разной степенью сумасбродства, поскольку относимся к религиозным убеждениям человеков со снисходительным, хотя порой и опасливым безразличием. Цивилизационный уровень планеты определяется не количеством и истовостью ее БОЖ!Жественных теорий, а практическим миролюбием, с которым встречаются друг с другом их приверженцы. А вот с этим-то в век Картезия дело обстояло не очень. Ульмские снежинки, сейчас в вихре пляски тончайшими, как пудра, кристаллами оседая на рукавах его плаща и отворотах перчаток и тая на них, были похожи на маленькие безымянные человеческие жизни в ледяной вьюге его времени, которое развязало большую войну стран, правителей и религий. Чуть ли не бесконечные битвы и сражения, разруха и опустошения будут сопровождать всю жизнь Декарта, словно зима никогда не заканчивалась.

Как бы обиженный, сверкающий взгляд императора Фердинанда, преследовавший его с той солнечной осени во Франкфурте до утонувшего в снегу Ульма, вероятно, был вызван особыми обстоятельствами. Картезию казалось, что Фердинанд чуть ли не разглядел его страстное желание видеть всё новые дворы правителей, города, страны, после коронации еще одно сражение, а после этого следующее, в других городах и странах. Взгляд Фердинанда упрекал его в пагубном скитальчестве – или, может, в недостатке благочестия, ибо император чувствовал, что изнанкой картезианского авантюризма была склонность не к молитве и штудированию религиозных писаний, а к подозрительному для него мощному абстрактному умствованию в уединении по ту сторону здравого смысла? Нам самим, агентам, уполномоченным Внешнего министерства, следовало бы считать, что невысказанные упреки императора касаются больше Нас, чем Декарта. В конце концов, это Нам, чтобы укротить опасного мыслителя или занимать его чем-нибудь, не давая приблизиться к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, не пришло в голову ничего другого, как постоянно заставлять его колебаться между двумя крайностями, которые он считал естественными полюсами своей души. Если он слишком много умствовал, Мы выталкивали его в мир. Если же там ему грозило угодить в дурное общество или даже погибнуть, Мы гнали его назад в рабочий кабинет.

Дело Рене Декарта едва не стоило жизни троим Нашим агентам и потому нуждается в регулярном изучении и осмыслении. В этом смысле Сабина оказала Нам любезность своей симпатией к говорящим машинам (и конкуренции между добивающимися ее поклонниками), поскольку, двигаясь в ганглиях или пещерных коридорах какого-нибудь трудного для понимания дела, Нам стоило бы помнить не только о наших успехах и значительных возможностях, но и о Нашем провале и его причинах. Для Внешнего министерства такие феномены, как Картезий, сложны, ибо они в любом случае ускоряют развитие цивилизации, но не обязательно в направлении высшей цивилизованности. Его склонность к радикальному мышлению, к глубоким сомнениям, к ниспровержению авторитетов, к ясности и достоверности, разумеется, увеличила шансы человеков соблюсти на одно или два цивилизационных требования больше. Он и ему подобные независимые ученые, которые повсюду в Европе проводили новые, свободные, непредвзятые исследования вне университетских стен и все больше общались посредством писем, рассылавшихся вскоре во все концы, образовали, словно ведущие переписку многомудрые грибы в париках, новый цивилизационный мицелий, сеть мыслителей, охватившую многие страны и обозначившую прогресс и уход от закоснелого деспотического мышления пращуров.