Майке. Меня зовут Майке.

Зильке. А также Изабель.

Майке. А она – Зильке.

Зильке. А также Марина.

Манфред(в тишине своего черепа находясь в диалоге с Нами) . Пуделек с кудряшками равно Майке-Изабель, Серебристый Блонд равно Зильке-Марина.

Майке. Мы…

Зильке. Медицинские сестры!

Майке. Преподавательницы йоги?

Зильке. А еще поварихи.

Майке. И парикмахерши.

Зильке. Стюардессы.

Майке. Или хостессы.

Зильке. Метрессы!

Майке. Лакомые плюшки!

Зильке. Финтифлюшки!

Майке. Это еще что за профессия?

Зильке. Под пару к плюшкам, как официант к повару!

Все это, заявил Манфред, ему крайне необходимо. Как же теперь было – для поднятия градуса веселья – не предложить немного стрегацотти (Зильке: но только каплю! Майке: и еще одну, пожалуйста, во вторую емкость!), а Нам при всех этих двусмысленностях Майке-Зильке-Изабель-Марины как же было не вспомнить Элеонору Альбертину Шевиньяр де Шавиньи, в то время как дамы все более расслабленно оседали с бокальчиками в дизайнерских креслицах и, бросая многозначительные или по меньшей мере неоднозначные взгляды на изображенные Иеронимом забавы, радовались предстоящим урокам вождения «ферруччи»?

2

Веселое повреждение кузова елово-зеленого английского спортивного автомобиля (экипажа, который вполне подошел бы Аде, доведись ей прожить на сто двадцать лет дольше – возраст детства и юности для таких, как Мы) порядком взбудоражило Манфреда. Кажется, он не слишком осознавал, каким элегантным образом пришел к полюбовной сделке с обеими бойкими дамами. Долго согревая ключ от их машины в горсти так, словно закрепленную на ключе серебряную хищную кошку в ее вечном прыжке нужно было заключить в утешительные объятия, он, сидя за столом на кухне, погрузился в самые приятные и сокровенные воспоминания. Именно здесь и сейчас Мы открыли глазок под самым большим углом, расширили его до размеров окна и наконец заглянули – рискуя, что Манфред обернется и с ущербом для своего душевного здоровья уловит очертания Нашего истинного облика, – в столь тщательно запертый до сих пор архив его памяти, а именно в сейф под названием «Сабина».

Интересовали Нас, безусловно, не столько мелочи и детали, сколько общее впечатление от тех семи недель, которые Манфред до сих пор берег как зеницу ока души, не давая Нам доступа к ним. На третий год его учебы в прискорбно тщеславном университетишке родного города действительно случилось так, что Сабина, безнадежно обожествляемая в школьные годы и в студенчестве маячившая разве что далеко на горизонте, позвонила в дверь его старой берлоги и буквально упала в его объятия. Она пребывала в сильном смятении. Мягким осенним днем она куталась в теплое зимнее пальто. Под ним на ней было что-то вроде ночной рубашки, на босых ногах белые кроссовки с незавязанными шнурками. Ее роскошные, черные, как у пантеры, волосы казались свалявшимися и спутанными, как щетина хотя и почти новой, но долгое время придавленной чем-то тяжелым метлы. Когда она подняла мокрое от слез лицо, он испугался, увидев размазанную губную помаду и фиолетовый синяк под правым глазом.